Оуэн подхватил меня на руки и понес вслед за двумя братьями-бенедиктинцами. Когда я уже думала, что не смогу сдержать крик, мы наконец оказались в длинном помещении, уставленном вдоль стен койками; некоторые из них были пусты, на других лежали старые немощные люди. Лазарет, смутно догадалась я, монахов Вестминстерского аббатства. Здесь трудилась кучка бенедиктинцев, облаченных в черные рясы, и послушников: они ухаживали за больными и неимущими и не обратили внимания на появление новых посетителей.

– Сюда, – показал брат Михаил. – Мы помолимся святой Екатерине за вас и ваше дитя.

– Я назову ее Екатериной…

Меня отвели в небольшую келью, узкую и пустую, где не было ничего, кроме кровати и распятия на стене. Наверное, с дрожью в сердце подумала я, это ложе для умирающих. Но Оуэн, не колеблясь ни секунды, вошел сюда и усадил меня на край койки.

– Мы уложим мальчиков в лазарете, миледи, – сказала мне Джоан.

Но мне было уже все равно. Родовые муки разрывали меня на части. В глазах у меня потемнело; мне казалось, будто живот мой вот-вот лопнет от обжигающей боли, словно в него вцепились чьи-то когти.

– Вам не следует здесь находиться, сэр, – строго произнесла Алиса, обращаясь к Оуэну; они с Гилье принялись снимать с меня верхнюю одежду, что оказалось весьма непростой задачей в столь ограниченном пространстве.

– Скажите это ей, – пробормотал в ответ Оуэн.

Я намертво вцепилась в его руку, при каждом новом приступе боли все сильнее вонзаясь ногтями в его рукав. Весь мой мир сомкнулся на этой маленькой комнатке, где меня держало в своей пасти чудовище страданий.

– Спаси меня, Пресвятая Богородица! – еле слышно прошептала я.

– Да будет так. Аминь, – добавила Алиса.

Этот час стал для меня незабываемым. Здесь не было ни подобающего уединения, ни специально обученных женщин, которые могли бы поддержать меня морально и помочь при родах, ни такой роскоши, как изоляция от превратностей внешнего мира, дорогие гобелены на стенах, тонкое постельное белье и теплая вода. Лишь почти пустая неотапливаемая каморка, невероятно узкая койка и отдаленные голоса монахов, заунывно поющих во время вечернего богослужения. Всего час невыносимых родовых страданий, а затем громко кричащий ребенок, краснолицый и крепкий, выскользнул на подложенную грубую ткань и Оуэн подхватил его, как только младенец отделился от моего тела.

– Это не Екатерина, – констатировал мой муж, передавая пронзительно вопящее дитя мне на руки.

– Еще один сын. – Озадаченная невероятной скоростью случившегося, я взглянула на недовольно скривившееся личико и черную шевелюру, которая уже никого не удивляла.