Бутылка потихоньку опустевает. Разговор неспешно льется. Вместе с опьянением волнами накатывают то эйфория, то усталость.

Они всё же нехило вложились. Даже страшно немного от мысли, что это – никакой не финиш, а только начало.

Полина иногда спрашивает осторожно, а когда же он к ней, но Гаврила ещё не может ответить. Здесь есть работа.

Он не просто решала, кроме этого он неплохо разбирается в людях, не тупой, у него есть собственная визия, и Костину он тоже понимает.

Брось он сейчас Гордеева – Костя по-человечески поймет, но сам себя Гаврила будет жрать. Если у тебя есть шанс сделать что-то по-большому хорошее – делай.

Может в этом и будет его искупление. Он не зверь. Удовольствие от мести проходит. А осознание себя злом – нет.

Он не этим хочет с детьми делиться. Не за это видеть в глазах его Полюшки любовь.

– Лети, – Костя кивает, откидываясь на спинку дивана. Покачивает опять наполненный стакан, смотрит сквозь стекло… Хмыкает… – Только с возвратом. – Брошенный на Гаврилу взгляд совсем не выглядит игриво. – Пожалуйста…

Это могло бы звучать, как приказ, но Костя вовремя вспоминает, что у них вроде как добровольно.

Гаврила согласен. Тоскливо, блин, но он согласен и на временно. Если всё будет хорошо, через год Поля сможет вернуться.

Шумиха вокруг отца поутихнет. Об ужасах, которые окружают последние месяцы жизни вроде как показательной семьи Павловских, все позабудут. Всем будет уже без разницы, что там и как было. Сам Гаврила – абсолютно не публичный. Под него рыть не станут.

Но это будет когда-то, а пока… Терпят. Он здесь. Она там.

Встречаются – взрываются.

Детей хотят.

– Я очень давно хотел сказать тебе спасибо, но всё как-то не выпадало возможности…

Костя начинает говорить, но привлекает внимание, только сделав паузу.

Гаврила отрывает взгляд от столешницы и поднимает выше.

Туда, где Гордеев отталкивается от спинки дивана и садится так же, как сам Гаврила – локти уперты в колени, голова поднята.

Взгляды ближе. Рассмотреть друг друга проще.

Костя – неожиданно серьезный.