Она вошла в тускло освещенную спальню и развернула стул так, чтобы видеть Графа, тогда как он сел на незастеленную постель. Вронский предложил налить ей чего-нибудь выпить и поговорить на кухне, но она отказалась.

То, что она собиралась сделать, не требовало много времени. Он знаком предложил ей начинать, и она начала.

Она рассказала ему о том, как была в Аризоне, и о многочисленных изнурительных сеансах психотерапии. Она добавила, как много узнала о себе, и объяснила, что, вернувшись в Нью-Йорк после того, как вдребезги разбились ее мечты о танцах на льду, она не смогла по-настоящему погоревать о потере. Судя по теории психотерапевта, она страдала от банальной депрессии. Потом она заявила, что, когда он поцеловал ее в канун Нового года, она впервые за долгое время почувствовала себя счастливой.

Она продолжила, поведав о том, что не имела особого опыта общения с парнями, и раньше она стыдилась признаваться в этом, но теперь уже все равно. Ей пятнадцать лет, она совсем еще ребенок и понимает, что глупо притворяться более опытной, чем есть на самом деле. Затем она рассказала Графу, как сильно он обидел ее, когда не позвонил на следующий день после того, как они занялись сексом друг с другом, и созналась, что солгала о том, что спала с тренером: ведь в действительности она была девственницей, но умолчала об этом факте.

– Ты знал, что я вру? – спросила она.

Надо отдать ему должное, Вронский подтвердил, что подозревал нечто подобное, но не придал этому значения. Он поинтересовался, чувствовала ли Кимми, что ее принуждают к сексу, и она ответила, что, хотя он и не принуждал ее ни физически, ни вербально каким-нибудь жутким образом, она ощущала некоторое давление, поскольку ей отчаянно хотелось понравиться ему. Образно говоря, она чувствовала себя так, будто у нее нет выбора. В тот вечер он попросил ее прийти к нему в гости – и они уселись в гостиной, а он упомянул, что в доме никого нет. Очевидно, он хотел подурачиться, в тот момент она – тоже.

Но он действовал так быстро, и она была потрясена, когда он раздел ее и снял свою одежду. Вронский казался таким спокойным и уверенным в том, что она раздвинет для него ноги, ну а Кимми в свою очередь послушалась его и поняла, что именно так все и происходит.

Он не спрашивал ее, согласна ли она, но, когда Кимми закричала от боли, ей захотелось узнать, почему он не спросил ее, все ли с ней в порядке, однако он не спросил… был ли это ее первый раз. Вронский просто изобразил ужас на лице, заставив ее почувствовать себя полной дурой. Вероятно, если б он был мягче, она нашла бы в себе силы сказать ему правду, и тогда, возможно, они решили бы, что это была не очень хорошая идея. Но ничего такого не случилось.