Я не умею жить сегодняшним, каким бы чудесным оно ни было. Шесть лет назад, когда я уже переселился в Лондон, а она еще жила во Владивостоке, я поехал с друзьями в Париж.
Я был там впервые и, обмакивая утренний круассан в живую пену капучино или закусывая синим сыром вечернее вино в ресторанчике на Монмартре, не переставал думать о том, как хорошо нам будет здесь вдвоем, когда она переедет ко мне, и мы вместе сядем в поезд Евростар на лондонском вокзале Ватерлоо, и через три часа выйдем, держась за руки, на парижском Гар-дю-Нор, и будем долго искать пограничников, чтобы проштамповали наши визы, и с помощью уборщицы найдем их, играющих в карты в прокуренной комнате без окон и без таблички, и они будут с любопытством разглядывать наши российские паспорта и выспрашивать по-английски с уютным французским акцентом, на кой нам сдались эти штампики, а потом мы поселимся в маленькой гостиничке напротив древнего Собора, и будем гулять по этим набережным, и заходить в эти кафе, и кормить этих голубей, и наслаждаться ветреным закатом под этой ажурной Эйфелевой стрелой.
И все так и случится через год или полтора, и тогда я снова буду мечтать — о том, как мы сможем быть здесь все вместе: мы вдвоем и наши родные.
И мы напишем об этом родным, и будем долго искать марки и почтовый ящик, и, обнаружив сначала их, а потом его, вернемся в свой номер на третьем этаже двухзвездочной гостинички, в вестибюле которой будет жить в клетке большой розовокрылый попугай, и из этого вестибюля навеки исчезнет оставленная мною поношенная обувь, исчезнет вместе с коробкой из-под новых ботинок, только что купленных неподалеку. И плюнув на пропажу, мы пойдем счастливые обратно к вокзалу, и я буду с нетерпением ждать возвращения домой в Лондон, когда мы снова сможем уединиться и наслаждаться счастьем быть вдвоем.
Я всегда ждал чего-то, и в этом моя проблема. Я и сейчас жду — с ужасом, с воем, с писанием стихов и — господи — дневника! — жду, когда она уйдет, и я останусь один. Снова останусь один, и теперь уже навсегда. Потому что в сорок лет ждать можно только воспоминаний.
— Тебе же нравилось быть холостяком, — сказала она. И еще: — Страдания порождают творчество. Может быть, я оказываю громадную услугу человечеству, может быть, ты сотворишь нечто, прославишься и разбогатеешь?