У входа толпились Гошины родственники, соседи, бывшие одноклассники и другие: на крыльце загса, как это всегда бывает, гости нескольких свадеб перемешались так, что отделить их теперь друг от друга было бы не легче, чем извлечь песок из побывавшего в бетономешалке цемента. И осуществлять эту сортировку предстояло именно Якову как лицу, непосредственно к церемониалу причастному.

Оглядев происходящее, он тяжко вздохнул и мысленно засучил рукава.

— У тебя бабочка сбилась, — сказали ему. — Давай поправлю.

— Давай, — ответил он, ещё не понимая, кому.

— Подержи.

Очень стройная девушка в переливающемся люрексом платье почти до колен вручила Якову свой букет и, присев, потянулась к его горлу.

— Ну вот, теперь порядок. Просто Джеймс Бонд, — она выпрямилась и улыбнулась. — Привет, как дела?

Это была Надя, Гошина кузина. Та самая Надя, с которой в детстве играли в карты и ходили в кино, которую так хотелось поцеловать, но, кажется, так ни разу и не удалось из-за неусыпного надзора со стороны теперешнего жениха.

С деревянным треском разверзлись огромные двустворчатые двери, которые были бы вполне к месту на готическом соборе где-нибудь в центре Европы, а здесь, на сером фасаде стандартной советской пятиэтажки, смотрелись откровенно вычурно, добавляя эклектичности и без того хаотичной сцене. В монументальном проёме появилась женщина подходящих габаритов, туловище которой было противоестественно — по диагонали — взрезано красной лентой с золотой ижицей, и закричала в разгорячённую шампанским и летним солнцем толпу:

— Внимание, товарищи! Минуточку! Попрошу брачующихся и свидетелей срочно пройти в зал торжественных мероприятий!

— Говорят, тебя свидетелем назначили? — Надя взяла его под руку и потянула ко входу. — Тогда мы с тобой коллеги. Пойдём.

Во Владивосток возвращались вместе. С ними в купе ехала Алька, трёхлетняя Надина дочь. Выяснилось, что отец девочки с момента её рождения на свободе провёл в общей сложности месяцев семь и что он давно уж Наде не муж.

То ли по причине двухлетнего академического отпуска, проведённого в мотострелковой казарме, не располагавшей к хранению предметов личного пользования, то ли в связи с общей стеснённостью в средствах, допускавшей либо красивое ухаживание за девушками, либо приобретение вещей для себя, но никак не то и другое, то ли ещё почему, но хозяйства за три года существования в общаге № 1 Яков накопил немного. Все его пожитки — рубашки, футболки, трусы, пуловеры, учебники, четыре галстука и один отжатый у отца оливковый в крупную клетку пиджак с гротескно широкими, по моде стиляг, лацканами — легко уместилось в пылившемся под кроватью чемодане и двух спортивных сумках. Из них, правда, пришлось предварительно вытряхнуть дохлую мышь и дюжину пустых бутылок, которые как в воду канули третьего дня, когда было решено сдать стеклопосуду, чтобы на вырученное отметить воссоединение Якова с его детской любовью.