Не знаю, как они, а я — да, жду. Куда я денусь с подводной лодки этой любви. Я в ней живу, в этой лодке, а лодка живет во мне. Она еще иногда заглядывает ко мне в лодку, но уже почти никогда не заходит: видно, декомпрессии боится при подъеме на поверхность.
Говорят: внутри него шла бескомпромиссная борьба. И еще говорят: что-то в нем чего-то хотело, но другая половина принципиально с этим чем-то не соглашалась. У меня не так: я с собой не спорю, и она тоже. Не спорит и ничего не обещает, говорит только:
— Может быть.
Это я её научил. Была у меня такая теория: чтобы не обманывать, не нужно обещать. А если припрет, обязательно добавить: "постараюсь", "надеюсь, получится" или "может быть" — и тогда если по какой-то причине не сдержишь слова, останется оправдание: постарался, но увы. Не угадал ни одной буквы, но хотя бы играл. Понятно, что неудавшемуся бенефициарию твоих несостоявшихся щедрот от этого не легче, зато собственная совесть не сожрет с потрохами.
И вот сам стал жертвой этой осторожности. Она иногда еще заглядывает в мою лодку, но уже только в иллюминатор. И не говорит, заглянет ли в следующий раз. И тогда мы расходимся — ей на поверхность, мне на дно, ей в метро, мне на электричку, ей направо, мне прямо. Вчера я пошел прямо, не обернувшись, не поцеловав и не замедлив шага, когда она окликнула меня. К чему оглядываться? Кому нужны эти лузерские слезы?