Открыл одну, пошелестел счетами, выписками из банка и прочей белибердой. Поставил на место до лучших времен. Открыл вторую — тот же результат. Открыл третью — и ахнул: папка набита полиэтиленовыми листами, в которые заправлены полоски фотопленки по 4, 5 или 6 кадров. Сотни и сотни пленок. Бог мой, я и думать о них давно забыл, я и не подозревал, что у меня их столько.

Теперь я понимаю, почему так долго не мог расстаться с прошлым. Раньше порвал фоточки — и не о чем вспоминать, а современные фотографии не рвутся и не горят. Точнее, горят, но только вместе с телефоном или компьютером.

— Тебе ведь было хорошо со мной? Что же такого страшного я сделал, что ты меня возненавидела?

— Я не ненавижу тебя. Но когда ты ведешь такие разговоры… ты думаешь, что я могу остаться с тобой, да?

— Да.

Как глупо, боже!

— Я не останусь с тобой. Может быть, я вернусь, хотя после всего, что ты наговорил, хочется этого все меньше. Но я не останусь, забудь.

И я ломаюсь. Кажется, впервые за три страшных месяца до меня доходит: это не игра. И я становлюсь юродивым. Я знаю это, я это вижу, но снова, в который уж раз, от меня ничего не зависит.

— Хорошо, я забуду, — говорю я и улыбаюсь темноте нашей спальни, плачущей от воспоминаний — Прости меня за гадости, которые я говорил и делал.

— Сейчас ты снова просишь прощения, а завтра все повторится. — Она лежит, укрывшись по подбородок, спиной ко мне, лицом к окну, за которым давно ночь и неприкаянно тявкают лисы.

— Я постараюсь, чтобы не повторилось.

Я по-прежнему улыбаюсь. Я стараюсь утешить спальню и лис. Не вслух и не мысленно даже, а как-то иначе, я не знаю, как. Зато теперь я знаю, как нисходит благодать. Как становятся блаженными. Бумажными.

— Я понял, что поступал неправильно, и буду иначе.

— Как иначе?

— Так, чтобы было хорошо.

— Кому?

— Всем.