Сколько я раз уже это слышал: ради твоего блага. Упрямство и гордость мои не дают признать очевидного.

— Я просто хотел услышать элементарное: молодец, сын. Хоть раз! Хоть вскользь. Столько лет, бать, — говорю, а у самого голос начинает дрожать, срываясь. Как в каком-то бешеном калейдоскопе с цветными картинками проносится чуть ли не вся жизнь перед глазами: школа, универ, первые матчи, первые соревнования, первые медали… — Хоть раз! Ты понимаешь, как я всю жизнь тянулся, прыгал выше своей головы, только чтобы заслужить от тебя похвалу? Понимаешь, как дерьмово мне было, когда в очередной раз я слышал: хорошо, но можно было и лучше. Что за…? — выдаю и замолкаю, поджав губы. Глаза начинает щипать. Проклятье! Будто туда мешок песка высыпали. Вот тебе и разговор по душам. Мне ее — душу эту — второй раз за день просто наизнанку вывернули. Внутри собирается болезненно-ноющая пустота, которая засасывает все глубже и глубже в свое внутреннее болото комплексов.

Идеальный Максим Стельмах. Да никогда я не был идеальным! За своей популярностью и смазливой рожей, меняя девчонок, как перчатки, я просто-напросто убегал от внутренней пустоты и проблем, которые с каждым годом все копились и копились, а невысказанных слов становилось все больше и больше. Ситуация с Виолеттой стала просто последней каплей. Это был предел.

Я поднимаюсь на ноги не в силах и дальше сидеть на месте просто так. Уперев руки в бока, прохаживаюсь вдоль пары гребаных квадратных метров, на которых умещается эта подсобка.

Тошно. Что же так тошно-то, а?

— Макс, — нарушает установившуюся тишину отец. Зовет, но я не слышу. Не слушаю. Я, как всегда, моментально отгородился, защищая свой внутренний баланс, которого в этих вечных качелях так тяжело пришлось достигать. В ушах гул, а в висках стучит пульс. Запредельный. Такой, словно я только что стометровку отмотал.

— Элементарного, пап, — говорю, останавливаясь и потирая переносицу, всего на мгновения закрывая глаза. — Я безумно благодарен тебе за ту жизнь, что у меня есть! Но, твою мать!

— Я знаю, что я далеко не идеальный отец, Макс, — поднимается следом на ноги батя. — И знаю, что должен был говорить тебя это чаще!

Пауза.

Отец резко замолкает, обрубая фразу, и смотрит на меня в упор.

Я слышу вздох.

Поворачиваюсь и смотрю на родителя, который ссутулив спину, словно на него навалился весь груз этого мира, с трудом продирая голос, говорит:

— Я горжусь тобой, Макс, — твердо. Уверенно. Ни голос, ни взгляд, ни сам он не дрогнул. Несгибаемый Артем Стельмах. — И всегда гордился.