– Симпатичная картинка, – заметил я.

– Мне тоже нравится, – сказала Анна и, вытянув руку, коснулась края плаката. – До чего забавно: мы сами вешаем такие вот плакаты детям на стены, а когда они вырастают, требуем, чтобы они во всем оставались такими же, как раньше. – Ее губы тронула задумчивая улыбка.

– А где он сейчас? Я про Джо.

– У своего отца, – ответила Анна, опустив глаза. – У нас совместная опека. И это просто ужасно. Я сохраняла брак до последнего, просто потому что не могла вынести даже мысли о том, чтобы его отпустить.

Мне хотелось расспросить ее поподробнее. Узнать все об этой стороне ее жизни, об этой новой ее части, неотъемлемой, будто рука или нога. О части, которая появилась, пока мы были далеко друг от друга, о части, бесконечно важной для нее и совершенно чуждой для меня. Но она скрывала ее, словно что-то интимное. Только по прошествии времени я узнал, что она просто боялась говорить со мной о сыне, боялась, что я тут же сбегу, что не вынесу мысли о том, что она уже вовсе не та женщина – или девушка, – какой я ее помнил. Я был еще одним маленьким мальчиком, которого следовало оберегать и ласково гладить по голове.

– Пойдем, – сказала она, и мы вышли из комнаты.

По соседству с убогой лестничной площадкой была ванная. Анна приоткрыла дверь, и я, заглянув внутрь, увидел белую комнату, отделанную старой плиткой. Ни на полках, ни на раковине не нашлось и следа присутствия в доме мужчины. Ни бритвы в стаканчике, ни газеты у унитаза. Одни только баночки, скляночки и полуиссохшие растения.

А в самой глубине нас ждала комната, выкрашенная в теплый оранжевато-красный цвет. Ее комната. Прикроватный столик заменял деревянный стул, а нишу в углу занимал узкий шкаф. На подоконнике стояла прозрачная ваза с водой, из которой торчала ветвь дерева с огненно-красными листьями. В комнате царил полумрак – его разбавлял только свет луны, льющийся в окно, и ламп, горевших у лестницы.

Анна прислонилась к дверному косяку и завела руки за спину.

– Ты и правда так думаешь, да? – спросила она.

Я озадаченно посмотрел на нее.

– Ты сказал, что я резко сужу о людях. – Она опустила голову, и прядь волос упала ей на глаза. – А напористой я себя назвала в шутку, если честно. А ты думаешь, что так и есть.

Я спрятал руки в карманы.

– Ты человек горячий и со своими убеждениями. Это и есть напористость, но в ней нет ничего плохого.

Она по-прежнему не поднимала глаз.

– Почему же мне кажется, что лично ты в ней ничего хорошего не видишь?

Я шагнул ей навстречу. Стульев в комнате не нашлось, а садиться на кровать показалось мне неуместным. Комната была тесной сама по себе, но при взгляде на красные стены и потолок она как будто бы еще уменьшалась в размерах. Я прислонился к распахнутой двери.