Очень хотелось отыскать золотое сечение, чтобы поступить правильно. Правильно для всех троих. Но руки опускались от постоянного напряжения, решение не находилось. Точнее, оно лежало на поверхности, но отвергалось сознанием…

* * *

Ошарашенный взгляд Димы, в котором всё же радости было больше, чем осуждения, опалял даже на расстоянии нескольких метров. Я стояла в другом конце коридора, пока он обнимал Антонину Ивановну, опуская свою дорожную сумку. Не ожидал меня увидеть…

Вообще, расклад был такой: он прилетает домой, оставляет вещи и едет за нами, чтобы потом вернуться обратно на очередную годовщину Сони. Мне показалось чудовищным изматывать его лишними часами в пути, когда как их можно провести в семейном кругу, да и какой смысл в сопровождении? Я же не маленькая. Безусловно, приятно, когда мужчина пытается тебя оберегать, возложив на себя ответственность, но с этим моментом я не была согласна. Вот и приехала сама, ничего ему не сказав, ибо не избежала бы возражений.

– Мия спит, дневной сон, – поясняю, когда начинает рыскать глазами в пространстве.

– Ну всё, мойте руки и за стол. Отец уже подъезжает! – радостно щебечет женщина и скрывается в кухне.

Под тяжелым взглядом Димы отступаю назад, но он стремительно преодолевает ничтожную дистанцию и запихивает меня в ванную, заходя следом. Захлопывает негромко, разворачивается, неожиданно подсадив на стиральную машинку, и внимательно смотрит, сощурившись.

Дрожу от предвкушения, еле сдерживая улыбку. А васильковая лазурь топит и топит…

– А со мной поздороваться ты не хочешь, Дмитрий Евгеньевич?

Наигранно-снисходительный взор проходится по мне сверху вниз и обратно, вновь остановившись на лице. Густая бровь выгибается, придавая ему дерзкой строгости.

– А ты не заслужила, карамельная моя. Разве можно так с мужем? Обманула, своевольничала. Ай-ай-ай.

Фыркаю, не выдерживая, и приглушенно смеюсь, притягивая его за грудки. Ответная улыбка не заставляет себя ждать. Отбросив напускную холодность, Дима тут же врезается в меня всем телом и тихо стонет, сдавливая в тисках, затем начинает осыпать поцелуями всё лицо, наконец дойдя до губ. Обжигает, выбивает воздух из легких, дразнит…

– И я, и я скучала… – шепчу, оторвавшись. – Но не сейчас. Не здесь…

Морщится, словно от зубной боли. Скользит по моим чертам голодным взглядом, чуть ли не облизываясь. А внутри всё отзывается на эти бессловесные манипуляции.

Дверь в коридоре с шумом отворяется, и до нас доносится голос Евгения Александровича. С сожалением отстраняемся друг от друга и действительно моем руки, не прерывая горячего зрительного контакта через зеркало. Как дети, ей-богу.