– Я тоже нормально.

Посторонившись, я впускаю Лоренцо. Он снимает пальто, касается моего плеча – или это просто воздух, или шарф. Лоренцо, как всегда, очень элегантен. Я отмечаю крой пиджака, материю рубашки, небрежно выпущенной из джинсов, и осознаю, что сама весь день только и делала, что писала. Все эти дни. Делаю шаг к зеркалу в надежде, что он не заметит маневра. Выявляется то, что я и так знаю: собранные резинкой волосы, помятое лицо, старый бесформенный домашний свитер, на котором уже дыра появилась. И я, хоть у меня и нет на то причин, краснею от смущения.

Лоренцо не замечает мое лицо, мою одежду.

– Где Вале? – спрашивает он только.

– В гостиной.

Я иду следом за ним на некотором расстоянии, останавливаюсь на пороге и смотрю, как мой сын обнимается с отцом. И сразу отвожу взгляд: это их личное, меня не касается. И потом, кстати, все не так-то просто. Хотя прошло уже много лет и я должна признать, что Лоренцо всегда был образцовым отцом – звонил по вечерам, присылал деньги и подарки, прилетал на самолете на праздники, дни рождения и в свободные выходные. Каждое лето брал Валентино в путешествие – в Швецию к полярному кругу, в какую-то затерянную аграрную провинцию Китая и даже в Сибирь, на могилу Мандельштама, – но все равно этот мужчина тридцати четырех лет остается тем блондином, за которым я наблюдала с пожарной лестницы в лицее. Остается Лоренцо.

Валентино бежит к себе в комнату собирать сумку. Его отец задумчиво стоит в гостиной, глядя на елку.

– А красиво, – говорит он наконец.

– Да, только что поставили, – отвечаю я.

– В сочельник? – удивленно смотрит он на меня.

Не на мой свитер, не на волосы, а на меня. И я против воли ощущаю слабость в ногах, неуверенность. Делаю усилие, чтобы соврать:

– Много работы было.

– Это хорошо, так ведь?

– Даже сегодня писать пришлось, – вырывается у меня, о чем я тут же жалею.

– А что? – спрашивает он, заинтересовавшись.

И продолжает глядеть на меня. А я гадаю, кого он видит, какую женщину. Мать его сына – или неуклюжую девчонку под дубом, теперь уже постаревшую. Или ту, которая хотела писать как Моранте, или неудачницу, которая больше никого себе не найдет, потому что отказалась от попыток.

Я стараюсь соврать получше:

– Одно исследование.

– О чем? – Теперь он прямо-таки сверлит меня своим вопросительным взглядом.