– Об этрусках, – отвечаю я со своим коронным опрокинутым лицом.

Лоренцо улыбается:

– О, правда, ты сменила направление?

И тут мне впервые в жизни приходит в голову одна мысль – то ли догадка, то ли иллюзия, навеянная этим вордовским файлом, который я прячу: возможно, женщина, которую видит Лоренцо, лучше, чем я думаю.

Валентино выходит из комнаты полностью готовый, «в новой одежке» – как в стихотворении Пасколи[24], навеявшем мне его имя. Я беру его под руку и, пользуясь случаем, ухожу от разговора – или от сомнения.

– Давайте, езжайте, а то в пробке застрянете, – тороплю я Лоренцо. – Говорят, возможно, на А1 снег будет.

Это неправда. Там плюс четырнадцать, а в Апулии цветет миндаль. И Лоренцо, который тоже смотрит прогнозы, конечно, в курсе. Он хмурит лоб, прищуривается, словно уловив, что внутри меня произошло нечто неожиданное. Я опускаю глаза, пытаясь как-то уклониться от него, и через силу признаюсь себе, что, хоть мы и не вместе уже тринадцать лет и все эти годы живем в разных городах, он по-прежнему умеет меня чувствовать.

– Счастливого Рождества, Элиза, – сдается он.

– Счастливого Рождества, мама, увидимся двадцать восьмого!

Секунду я гляжу на Валентино и думаю: ты дитя мечты. Дитя двух подростков, пятнадцатилетнего и четырнадцатилетнего, которые тысячу раз воображали, как встретят свою половинку в библиотеке, – и вот это случилось. И пусть реальность потом не оправдала ожиданий, мечту все равно нельзя бросать. Ты должен был родиться обязательно.

– До скорого, – прощаюсь я. – Напишите, как доберетесь.

Я закрываю дверь и, перестав дышать, слышу слабый толчок сердца, как и все предыдущие разы. Хватаю ртом воздух, выдыхаю. Понимаю, что могу писать всю ночь, без всяких помех, без перерыва.

Могу наконец избавиться от тебя, Беатриче, и ты себе не представляешь, какая это эйфория, какой адреналин.

28 Дождь в сосновом лесу

28

Дождь в сосновом лесу

В конце сентября мама, папа и я забрались на скалы в порту и сидели на самом высоком камне, глядя, как отплывают корабли; они пили пиво, а я фруктовый сок.

– Что ты решила? – спросил отец.

Мы уже много дней обсуждали варианты, вернее, всего три возможных варианта: остаться в Т., записаться в ближайший университет и мотаться туда; вернуться в Биеллу к маме, записаться на литературный в Турине и тоже мотаться; или же вернуться в Болонью и найти подходящее жилье для студенток с детьми. В любом случае одной мне было не справиться.

Я сидела между ними, овеваемая ветром, без намека на живот, несмотря на трехмесячный срок; даже еще похудела из-за тошноты. Разглядывала последних туристов, отправлявшихся на Эльбу и Корсику. Я заметила их, потому что они были ужасно одеты – в шлепках, в шортах. И Беатриче до сих пор была повсюду – в моем взгляде, в окружающем меня пейзаже; мне все время приходилось ее прогонять. Я не имела ни малейшего понятия о том, что ждет меня впереди, – боль во время родов, кормление по часам, бессонные ночи казались преувеличением. Я помню, как сирокко набрасывался на мою юность, помню закат, окрасивший оранжевым будку береговой охраны, тучи чаек, сопровождавших паром на Портоферрайо, и свое переполненное отвагой сердце: нет, Беатриче, я не дам тебе выиграть.