Неужели действительно все лучшее уже позади?

Неужели скоро мой сын-подросток уже пойдет своей дорогой, а я буду в одиночестве сидеть дома вечерами, размышляя о любви, потерянной в 2006-м, о дружбе, разбитой в том же году, о стихах и романах, которые я не написала со своей карьерой «про запас», не зная, продвинется ли она когда-нибудь.

Мой взгляд снова падает на видеомагнитофон, цепляется за него.

И я отвечаю себе: нет, черта с два.

Переступаю порог. Встаю перед диваном.

– Мама, – говорю я, поставив поднос на железный столик, тот самый, и ощущая, как меня бросает в жар, – что, если я пойду возьму видеокассеты с «Лиловоснежками» из нижнего ящика твоей тумбочки и мы их посмотрим вместе?

Мама бледнеет. Впивается взглядом в мое лицо, хмуря лоб, брови, веки, превратившись в комок морщин и страха, в столетнюю старуху.

– Откуда ты знаешь?..

– Я тебе комнату в порядок приводила, в октябре, помнишь?

– Это не значит, что нужно было их доставать! – обороняется она.

Никколо растерянно смотрит на нас, размягчая в пальцах шарик гашиша. Он не понимает, о чем мы говорим. И я думаю: как это возможно, чтобы он, не расстававшийся с ней все эти годы, проживший здесь сорок лет, не знал об истории с «Лиловоснежками»?

– Мама в юности играла на бас-гитаре в рок-группе, – объясняю я, – и у нее сохранились записи концертов.

Никколо вытаращил глаза, мама стиснула руки от смущения.

– Не трогай их, – упорствует она.

Но я не собираюсь сдаваться.

– Я думаю, будет здорово, – перехожу я на тон, которым пользуюсь на лекциях, когда меня не слушают, – если мы, вместо того чтобы зевать перед фильмом, который знаем наизусть, посмотрим сегодня что-то осмысленное.

– Нет, – бросает мама, скрестив руки на груди. Я читаю на ее лице чувства: страх, горечь, искушение. Наблюдаю, как она борется с собой, и ее глаза превращаются в кусочки грозового неба, освещаемого хаотичными вспышками.

– Мы же твои дети, – убеждаю я. – И ни разу не слышали, как ты играешь. Разве это справедливо?