Мама еще больше деревенеет, но потом ее руки разом расслабляются.

– Ну ладно. – Она встает с дивана, держа спину очень ровно. – Но концерт я выберу сама.

* * *

На кассете наклейка с отогнувшимися уголками и надписью: «ГАТТИНАРА, 17 АВГУСТА 1978 ГОДА».

– Спорим, что там ничего не видно будет, – говорит мама, вручая мне ее, и возвращается на диван.

Я включаю видеомагнитофон, вставляю в окошечко кассету, которую тут же засасывает внутрь, и молюсь, чтобы все сработало.

Экран из черного становится серым, начинает потрескивать. Я с улыбкой оборачиваюсь к маме и Никколо, но они не выказывают ни эмоций, ни каких-то ожиданий: брат приканчивает косяк, а мама прикуривает «Кэмел». Они как две непробиваемых стены. Я уже жалею, что затеяла это: что я пытаюсь сделать? Комната пропахла гашишем, и это и раздражает, и напоминает, как мы ехали в «альфасуде» по мосту Моранди.

Красный огонек на кнопке «плей» горит, древний и громоздкий механизм вроде бы принимается за работу, подсоединяет бобины, разматывает ленту. Я хочу усилить эффект и бегу опустить жалюзи, чтобы стало темно. Гостиная превращается в этакий рождественский киноклуб вроде тех, что размещаются в местных досуговых центрах. Я хватаю пульт и сажусь на диван рядом с мамой, которая теперь покусывает нижнюю губу. Я ощущаю ее напряжение.

– Ничего там не видно будет, – повторяет она, вероятно, на это и надеясь.

Я нажимаю на «плей», и появляется желтое пятно, потом красное, оно увеличивается и пропадает. Возвращается черный экран, потом серый. У меня не вышло? Появляется какой-то звук, вроде бы крик; нет, это старый добрый аналоговый свист. Наплывает зеленая лужа, пытается превратиться в изображение. Я жду, меня трясет: это листья, да, это деревья. Я скрещиваю пальцы. Вот головы столпившихся людей, картинка перекошена, но вот объектив выправляется, останавливается, и наконец – долгожданное чудо – на экране ясно вырисовывается мама.

Если бы не красные волосы и не веснушки, я бы ее не узнала. Возится с проводами и усилителями на сцене вместе с остальными тремя девушками. Камера едет вдоль сцены, звук разлагается на отдельные элементы, и я различаю бренчание гитар, свист микрофонов. Неожиданный, невероятно крупный план – и снова двадцатилетняя мама, во весь экран, с бас-гитарой на ремне.

На ней длинная пестрая юбка в складку, тонкая майка, открывающая плечи и значительную часть декольте. Камера наплывает, изучает, заигрывает. Врывается голос за кадром, кричит: «Аннабелла, что за хмурый вид? Давай, улыбнись!»

Мама, то есть эта пожилая женщина рядом, прыскает со смеху. Другая, которая на видео, состроила такую детскую гримаску, отчего я испытываю прилив нежности. У нее красивая помада цвета фуксии, волосы до середины спины с пробором по центру спадают вдоль лица. На лбу фиолетовая бандана, на шее тонны бус. «Лиловоснежки», молодые и дерзкие, разогреваются перед выступлением. Голос за кадром снова кричит: «Анна, отправь мне поцелуй!»