Даже более того.

Я повторю твоему менеджеру, что не желаю тебя видеть. А если он не отвяжется, открою ему правду – что ты увела у меня парня и мне пришлось растить Валентино одной. Из-за тебя.

* * *

Мы садимся за стол уже ближе к двум. В этом году – объявляют мне – никакой покупной готовой еды. Никколо сам раскатывал тесто, поджарил мясо со свекольной ботвой для начинки, а мама помогала ему запечатывать аньолотти. Они накрывают на стол, гордые своим подвигом. Я открываю шампанское и наполняю бокалы. Телевизор у нас бормочет фоном, чтобы создавалось впечатление, будто здесь больше веселья и меньше пустоты, хотя Рождество вообще не следует отмечать без детей. Нас тут трое взрослых, достаточно жалких на посторонний взгляд. Знаю, как бы нас классифицировали: вдова, не сумевшая пережить траур, мать-одиночка, которая не может найти мужчину, и бывший наркодилер.

Но мы – это еще и целая история, или то, что называют семьей. И потому я расхваливаю обед, изучаю мамино лицо в надежде найти доказательство, что ей лучше. Она подцепляет вилкой аньолотти, рассматривает, сияя.

– Не понимаю, почему я раньше готовить не пробовала. Это так приятно. – Она тут же переключается на ушедшего из жизни Кармело: – Я ему ни разу ничего нормального не приготовила. Как же я жалею об этом.

Никколо делает телевизор погромче. Мама продолжает вспоминать, как они выступали на праздниках, как ужинали после концерта: бывало, на часах уже три часа ночи, а под кухонным навесом их все равно обязательно ждут две тарелки с горячей едой. Даже бабушку вспомнила:

– Она их утром в воскресенье делала, аньолотти эти, пока отец читал газету.

Кухня наполняется призраками. Я начинаю ерзать на стуле, словно желая ослабить невидимые цепи. Опять злюсь на тебя, потому что ты не дала мне толком освободиться от этого места.

Никколо – вероятно, желая вернуть нас оттуда, где мы витаем, – объявляет, что у него новая девушка, очередная Марина, которая работает диджеем.

– Я сказал ей прийти вечером, так что познакомлю вас.

Мама радуется, а я не могу сдержать жалкой мысли: все, даже мой брат, рано или поздно снова начинают с кем-то встречаться. И тут звонит телефон.

Не мой, а городской, но я все равно вздрагиваю. Мама поднимается, идет в тапочках в прихожую отвечать.

– Алло?

Мы с Никколо, перестав жевать, подслушиваем, как в детстве.

– О, привет, Паоло. Как ты? И тебе счастливого Рождества.

Они говорят долго. Мамин тон делается все легче и легче, превращаясь в пузырьки шампанского. То лето, когда я забеременела, изменило их. И, думаю, совместная забота о внуке как-то по-новому их сблизила, очистив отношения от неуверенности, истеричности. Они не созданы для брака, но для других, более свободных форм проявления любви – очень даже. Никколо, напротив, когда приходит его очередь говорить, выдавливает из себя формальное поздравление, закругляется и передает мне трубку. Эти двое так и не нашли способ состыковаться, и это трагедия. Я прикладываю трубку к уху: