Съезжаю с автострады на Каризио, сворачиваю на провинциальное шоссе 230, и передо мной вырастает Мукроне, наполовину занесенная снегом. Верхушка сколота четкими уступами, в детстве она мне напоминала сосок. Я смотрю на нее, и эффект тот же, что и тогда, когда я прилипала к окну палаццины Пьяченцы, чтобы не провалиться в пропасть: безмолвная и самая главная буква, предшествующая всем остальным в алфавите.

Потому что эта гора – моя мать.

И, возвращаясь к ней, я вижу, как ты лежишь на могильной плите своей матери, приложив ухо к мраморной поверхности, словно бы слушая биение ее сердца. И над тобой точно такое же небо, что и надо мной сейчас, когда я выхожу из машины. Я приехала на виа Тросси.

Я звоню в домофон, и дверь тут же открывается. Осознав, как сильно меня ждут, я чувствую укол вины и нарастающую тревогу. В лифте я разглядываю себя в зеркале. И задаюсь вопросом: неужели это я – вот эта почти тридцатичетырехлетняя женщина с вечно красным цветом волос, с намеком на макияж, не особо элегантная, с маленькой грудью и уже далеко не плоским животом, вырисовывающимся под юбкой, с боками – тут я распахиваю пальто, чтобы рассмотреть их, – явно располневшими, с усталым и посуровевшим лицом?

Что говорит обо мне отражение?

Что прошло время.

Двери открываются, я поворачиваюсь. На площадке, прислонившись к двери, стоит мама в халате; волосы она уже не красит. Ей шестьдесят один, и даже эта цифра звучит несправедливо, но поскольку теперь она запустила себя, то выглядит на десять лет старше. Уголки рта смотрят вниз, кожа пестрит не веснушками, а какими-то серыми пятнами. Впрочем, курить она продолжает как паровоз. Я подхожу, стараясь улыбаться, но на самом деле я просто не узнаю ее. Как и брата, высунувшегося из-за ее спины в черных трениках и майке Rancid. На голове прежний ирокез, хоть и с проседью. В верхней губе и в брови – пирсинг, несмотря на морщины. Я обнимаю обоих, ощущая, какие хрупкие у мамы кости и как снова располнел Никколо из-за таблеток. Я бы все отдала, Беа, все бы отдала, лишь бы вернуться в те времена, когда мы были маленькие; пусть без присмотра, без заботы, но зато мама была как скала и могла разом поднять нас обоих и пощекотать.

Я вхожу, вешаю пальто, ставлю подарки, получаю заряд грусти.

– Держи, – говорю брату, – положи в холодильник, – и даю ему шампанское.

Мебель стоит как тогда, когда я приходила домой из школы; все точно такое же – те же ковры, большое зеркало. Но время как следует поработало, потрудилось над тем, чтобы уменьшить и разоблачить каждую вещь, даже стеклянный шар из Оропы с полистирольным снегом на тумбочке в прихожей. И я должна прекратить обращаться к тебе так, словно ты – моя воображаемая и верная подруга.