– Тебя никто не гонит, – Бер встал и оправил пояс. – Я пойду. А ты сиди и не показывайся.

До вечера в Хольмгард еще два или три раза являлись посланцы от старейшин. Слухи об удивительных открытиях расходились по берегам Волхова и Ильменя, все хотели знать правду: что было, дабы попытаться угадать, что будет. Дева, которая стала матерью Волхова чада, оказывается, имеет сына и от Святослава! Сойди вдруг сам Перун с неба, люди удивились бы не больше. До позднего вечера Бер и Сванхейд объясняли гостям: да, Малфрида в юности, в Киеве, была хотью Святослава и родила от него дитя, освященное силой Князя-Медведя. Дескать, для того и уехала, чтобы наделить рожденного в священных пределах младенца силой земли и защитой богов. Дитя это здесь, ему к концу жатвы будет два года. Люди дивились. Иные даже намекали, что негоже было предлагать в невесты Волху деву, у которой уже есть дитя, но Сванхейд напомнила: если Волх ее выбрал, значит, счел достойной. На вам судить.

Богомысл из Словенска, двоюродный брат Призора, приходил одним из первых. Услышав, что он здесь, Мальфрид сняла с шеи ремешок, на котором уже год висела кремневая стрелка, оправленная в серебро, завернула в платок и через служанку послала Богомыслу: мол, он знает, кому отдать. Тот стрелку взял, но ничего не передал ей в ответ.

Самого Дедича Мальфрид и не ждала. Ей даже было его жаль: при всем честном народе услышать такие новости о той, на ком собирался жениться, о той, с кем вместе породил Волхово священное дитя! Может, теперь он считает, что она его опозорила. Горько жалеет, что дал сыну такой матери свое родовое имя. Но уж его не снять назад, это не пеленка… И что теперь будет? Сватовства, похоже, можно больше не ждать, думала Мальфрид, качая младшее дитя и глядя, как старшее возится на полу с деревянными лошадками. Как бы его самого из жрецов не попросили. Жрецом ведь не всякий может быть, а только самый лучший человек в роду: умный, красивый собой, без каких-либо уродств и изъянов, даже незначительных, без родимых пятен и веснушек, умеющий красиво говорить… Таким и был Дедич, пока с ней не повстречался. Если теперь на нем появилось пятно бесчестья, это ее вина. Вся его красота, умения, дивная игра на гуслях и пение окажутся замараны позором. Погубив себя, она сгубила и его. Неудивительно, если он ее проклянет… Она останется в Хольмгарде навсегда…

Но и это было бы не бедой – нигде и никогда ей не жилось лучше, чем в Хольмгарде. Знать бы, какая судьба ожидает сам Хольмгард, а с ним и Гарды, всю землю словенскую от Варяжского моря до Ловати.