Но когда я произнесла это вслух, во мне что-то дрогнуло, я поняла, что ненависть ушла.

– Но, наверное, я и сама такая.

Может, ее бы простила, а себя никогда.

Я выпила глоток вина и начала рассказывать. Рассказала ему все про старого профессора Гольдфарба, про шитье платьев, про маленького Лорина, про фрау Шуртер и побег в Париж, чтобы разбогатеть. Потом о встрече с Мадлен, Диором и Шарлем, как, вернувшись за маленьким Лорином, обнаружила, что он меня не узнает, про усыновление и мои отчаянные поиски дальше, когда я узнала, что у него новый приемный отец и они уехали в Германию. О том, как я купила дом в надежде, что однажды он вернется.

Лорин не перебивал и долго молчал, когда я закончила рассказ.

Потом встал и забрал у меня альбом.

– Да, целая история.

Он положил альбом назад в шкаф и убрал ножницы, клей и газеты.

Я в изнеможении положила голову на руки.

– Я так и не уверена, правильно ли я поступила. Сделав первую ошибку, оставив его, не усугубила ли я ее, отдав его Шуртерам совсем?

Лорин положил руку мне на плечо, словно благословение или прощение.

– А что с Томасом? – снова усаживаясь, спросил он.

– Я долго считала его погибшим.

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить, что я чувствовала. – Мне просто не верилось, что он не станет меня разыскивать.

– Значит, он не умер? Жив? – улыбнулся старик.

У них была странная дружба, но они по-настоящему любили друг друга.

– Не знаю, – неохотно продолжила я, не желая разбивать появившуюся у него надежду. – В 1963 году, когда я отправилась повидаться с профессором Гольдфарбом в Израиль, он мне рассказал, что Томас приезжал меня искать, но то было в 1948 году. За это время всякое могло случиться.

– По крайней мере, войну он пережил, и это хорошо.

Он постучал по столу.

– А сюда он не возвращался?