Скарлетт снова припомнила продуваемый ветром сад «Тары» и взгляд Эшли, неотличимый сейчас от выражения глаз Ретта. Слова Эшли продолжали звучать в ее ушах, как будто их произносил он, а не Ретт. Ей припомнились обрывки его фраз, и она, как попугай, принялась их твердить:

– Чарующее время… совершенное… симметрия, подобная эллинскому искусству…

– К чему ты это сказала? – резко спросил Ретт. – Именно это я имел в виду.

– Что-то в этом роде… однажды Эшли говорил о минувших днях.

Ретт пожал плечами, и его глаза потухли.

– Всегда и во всем Эшли, – заметил он и, немного помолчав, продолжал: – Скарлетт, когда тебе стукнет сорок пять, возможно, ты поймешь, о чем я говорю, и тогда ты тоже устанешь от фальшивого благородного сословия, вульгарных манер и дешевых эмоций. Хотя сомневаюсь. Я думаю, что тебя всегда будет привлекать не золото, а позолота. Как бы там ни было, я все равно не могу ждать так долго, чтобы увидеть, чем это обернется. Да и желания ждать у меня нет. Мне это просто не интересно. Я отправляюсь в старые города и по старым странам на поиски духа старины. Ничего не поделаешь, я стал сентиментальным. Атланта слишком груба для меня, слишком нова.

– Хватит, – неожиданно для себя сказала Скарлетт, почти не слушавшая мужа. Ее сознание плохо улавливало смысл его рассуждений о жизни, но ей уже было невмоготу слышать звук его голоса, лишенного любви.

Ретт замолчал, недоуменно глядя на жену, потом, вставая, спросил:

– Ну, так ты поняла, что я сказал?

Она с мольбой протянула к нему руки, и в сердцах воскликнула:

– Нет! Я поняла только, что ты меня разлюбил и покидаешь! Милый, если ты уйдешь, что мне делать?

Он заколебался, как бы решая, не будет ли в эту минуту добрая ложь лучше худой правды, потом пожал плечами:

– Скарлетт, я не из тех, кто терпеливо склеивает кусочки разбитой вазы, утверждая, что она окажется не хуже новой. Что разбито, то разбито… и лучше я стану вспоминать, какой она была, чем всю жизнь глазеть на ее трещины. Возможно, будь я помоложе… – Он вздохнул. – Но я слишком стар, чтобы верить в разные сантименты вроде «Перевернем страницу и начнем все заново». Я устал от груза постоянной лжи, которая неизбежна, когда живешь в атмосфере вежливого разочарования. Я не смог бы жить с тобой, лгать тебе и, разумеется, лгать себе. Даже сейчас я не могу лгать тебе. Мне очень хотелось бы спросить тебя, что ты собираешься делать и как будешь жить дальше, но я не могу. – Ретт вздохнул и небрежно, спокойно закончил: – Моя дорогая, мне наплевать на это.

Скарлетт молча проводила Ретта взглядом, когда он поднимался по лестнице, чувствуя, как боль сжимает ее горло. С каждым его шагом таяла ее последняя и единственная надежда. Она давно поняла, что ни эмоции, ни увещевания не заставят эту личность с холодным рассудком изменить принятое решение. Она знала, что Ретт отвечает за каждое свое слово, каким бы небрежным тоном оно ни было произнесено. Она знала, потому что чувствовала в нем нечто сильное, несгибаемое, неукротимое – все те качества, которые она старательно, но, увы, тщетно искала в Эшли.