Она взяла протянутый платок, высморкалась и снова села, поняв, что Ретт не собирается брать ее к себе на колени. Видимо, все его слова о любви теперь мало что значили. Это был рассказ о далеком прошлом, на которое он смотрел так, как будто все происходило не с ним. И это пугало. Ретт почти с нежностью взглянул на Скарлетт и задумчиво спросил:

– Моя милая, сколько тебе лет? Ты никогда не говорила о своем возрасте.

– Двадцать восемь, – сквозь платок глухо ответила Скарлетт.

– Не так уж много. Это возраст для того, чтобы завоевать весь мир и продать душу дьяволу, не так ли? Не смотри на меня так испуганно. Я не говорю о муках ада, которые ожидают тебя за связь с Эшли. Я просто выражаюсь метафорически. Сколько я тебя знаю, ты всегда хотела иметь две вещи: Эшли и разбогатеть, чтобы послать весь мир к черту. Ну что же, в настоящее время ты вполне состоятельная женщина, смело посылаешь всех куда подальше и в твоем распоряжении Эшли, если, конечно, ты все еще хочешь его. Но как будто тебе этого мало.

Скарлетт вздрогнула, но не от страха перед адскими муками. Она подумала: «Ретт – моя душа, и я теряю его. И если потеряю, то все остальное не имеет значения! Ни друзья, ни деньги, ни… ничто. Я готова снова бедствовать, только бы он был моим. Да, я вытерпела бы стужу и даже голод. Но он не собирается… Господи, как он может!»

– Ретт, – вытирая слезы, в отчаянии проговорила она, – если ты раньше так сильно любил меня, то в тебе должна остаться хоть капля того чувства!

– Из всего этого у меня остались только две вещи, и эти две вещи наиболее ненавистны тебе – жалость и странное чувство доброты.

Жалость! Доброта! «Боже мой!» – отчаявшись, подумала Скарлетт. Что угодно, но только не жалость и доброта. С жалостью и добротой к людям рука об руку следует презрение. И ее он тоже презирает? Она предпочла бы все, что угодно, но только не это. Даже циничную холодность военных дней; пьяное безумие, которое охватило его в ту ночь, когда он нес ее на руках по лестнице, впиваясь стальными пальцами в тело; привычку говорить колкости, за которой, как она поняла теперь, скрывалось его горькое чувство любви. Все, что угодно, кроме этой равнодушной доброты, которая так явственно написана на его лице.

– Значит… значит, ты хочешь сказать, что я все испортила… что ты больше меня не любишь?

– Совершенно верно.

– Но… – упрямо, как ребенок, который решил до конца настаивать на своем желании, продолжала Скарлетт, – но я люблю тебя!

– Тем хуже для тебя.

Она всмотрелась в лицо Ретта, стараясь увидеть за его словами привычную насмешку, но он говорил серьезно. Просто констатировал это как факт. Факт, в который она никак не хотела поверить… не могла поверить. Скарлетт смотрела на него глазами, горящими отчаянным упрямством, и жесткие складки прорезали ее мягкие щеки, такие же, как те, что когда-то залегали на скулах ее отца.