Она смущенно улыбнулась. Одной рукой я продолжал держать ее руку, а второй уже гладил аккуратный подбородок и смотрел то в глаза Виты, то на ее губы.

– Можно тебя поцеловать?

Вита неуверенно пожала плечами.

Тогда решение принял я. Склонившись к ней, оставил несколько скромных поцелуев на щеке. Когда отстранился, понял, что в ее глазах появился страх, вена на шее бешено забилась. Я отпрянул и больше не стал настаивать.

– Ты здесь, со мной. Все хорошо. – утешал я. – То, что произошло, осталось в прошлом и больше никогда не повторится, потому что я всегда буду рядом, – эти слова были искренними и шли из самого сердца.

Виталина приподняла руку, и ее пальцы нерешительно замерли возле моего лица. Тогда я помог ей: положил ее ладонь на свою щеку, прижав сверху своей рукой. Она расслабилась и выдохнула. Годами жившее в ней напряжение растворялось, злость и раздражение менялись на доверие. Она опустила глаза на мои губы. Внутри меня сразу разлился жар предвкушения. Но я больше не предпринимал попыток поцеловать ее. Если захочет, пусть сама сделает это.

Некоторое время она изучала мое лицо: как светлая челка слегка колышется от ветра, как на голубой радужке глаз вспыхивают золотые блики от солнца, как кожа на скулах за лето приобрела легкий бронзовый оттенок. И потом все же решилась. Склонилась к моему лицу и подарила мне короткий, целомудренный поцелуй, полный нежности. После такого прикосновения я уже не мог ее отпустить. Когда она хотела отпрянуть, я потянулся вслед за ней и теперь сам поймал ее мягкие губы со вкусом яблочного джема, который она варила на своей милой кухне. Положил ей руки на талию и притянул к себе. Этот неспешный, долгий поцелуй вызвал во мне фейерверк эмоций, которых раньше я не испытывал. Неужели именно так чувствуется любовь? Если да, то это что-то потрясающее, невыразимое словами! В этот момент я был абсолютно счастлив оттого, что мои чувства взаимны. И в происходящее невозможно было поверить!

– Я словно сплю… – разорвав ненадолго поцелуй и глядя на Виту, сказал сквозь сбивчивое дыхание. Она смущенно улыбалась. Я снова потянулся к ней, но рыжая вдруг рассыпалась в моих руках на золотые искры, ослепив меня и оставив на поляне одного.

Я проснулся оттого, что яркие лучи утреннего солнца щекотали мне ресницы. Первое время не понимал, почему я в домике для паломников, а не под деревом липы. Но постепенно пришло осознание, что это был сон. Мое тело все так же не двигалось, как и вчера. Жестокая реальность снова обрушилась на меня. Пришлось сжать зубы, чтобы не заорать от бессилия!

Сон был очень правдоподобным. Я будто до сих пор чувствовал вкус поцелуя Виты и аромат ее волос. Как же хотелось вернуться в тот зыбкий, призрачный мир, полный любви, где можно дотронуться до своего счастья кончиками пальцев!

– Приснится же такое… – прошептал я и взглянул на Владимира.

Он еще спал. Вчера мы довольно поздно вернулись из города.

На столе лежала фарфоровая палитра и краски. Владимир их купил для Ольги, пока мы с Витой пили кофе. Неужели его девчонка будет довольна таким скромным подарком?

Не стал его будить. Просто смотрел в одну точку на потолке и думал, что стоило только решить не видеться с рыжей, как она тут же пришла ко мне во сне. Она, и в правду, безумно мне нравилась. Вчера по пути домой я как мог отгонял эти мысли, потому что не судьба нам быть вместе. Она такая красивая, умная. Вита никогда не полюбит кого-то, вроде меня.

Я вздохнул, закрыл глаза и глубоко задумался, перебирая в памяти обрывки сна. По моим щекам снова скользили мягкие ладони, а на губах был вкус яблочного джема. Незаметно для себя я снова провалился в сон. Вернулся в реальность, только когда Владимир осторожно трепал меня за волосы.

– Матве-ей, просыпайся, на службу опоздаем.

Послушник уже был в подряснике, причесанный и умытый. Умел же он тихо проснуться, одеться и ходить по комнате бесшумно, как большой кот на мягких лапах, позволяя мне поспать подольше.

После ставших уже привычными медицинских процедур мы отправились на службу. По пути туда я никак не мог справиться с навязчивыми мыслями о его сестре. Меня притягивало к ней какой-то неведомой силой. Я искал ее взглядом, пока мы направлялись к часовне, ждал, что она придет на службу. Но сегодня утром ее здесь не было. И тогда я осознал, что хочу встать с этой коляски во что бы то ни стало, чтобы быть рядом с ней! Вместе просыпаться, готовить завтрак, смотреть фильмы и делать что-то интересное и полезное. Если для этого надо соблюдать все церковные правила, то я смогу за себя взяться! Буду выполнять все, что нужно, подавать записки и даже схожу на исповедь!

Об этом размышлял весь день; в большей степени, когда мы работали на монастырском огороде, и я был предоставлен сам себе. Место, где были устроены посадки, было открытое, ничто не сдерживало здесь северный ветер. Наверное, меня пробирало до костей. Я, конечно же, предполагал, но не чувствовал этого, хотя нос уже хлюпал и уши готовы были отвалиться. Теплая осень из моего сна была намного приятнее!

Послушник вытаскивал морковки за пышную зелень и отряхивал с них землю, постукивая оранжевые коренья друг о друга. От быстрых движений ему стало жарко.

– Слушай, Владимир… Хочу сходить на исповедь. Как мне подготовиться?

Он отрезал ботву и бросил четыре морковки в старое жестяное ведро, вытер лицо черным рукавом и задумчиво посмотрел в сторону. От ветра его скулы стали розовыми, а темные волосы немного растрепались.

– Обычно в молитвословах есть раздел в помощь кающимся. Можешь по нему пройтись и выбрать то, что относится к тебе.

– А потом?

– Потом расскажешь о них отцу Серафиму. Ну… не ему, конечно. Тому, Кто тебя создал. Батюшка будет просто свидетелем.

– Да как-то стыдно рассказывать о всяком таком.

– А творить – не стыдно?

– Никто же не знает, – я улыбнулся.

Владимир тоже улыбнулся. Наклонился над грядкой, схватился за ботву и снова вытянул штук пять или шесть. На одной морковке болтался крот и до сих пор грыз ее. Владимир стряхнул его на землю, и черный комочек тут же зарылся обратно в землю.

Да, совершать плохие поступки мне всегда было легко: родители могли прикрыть, защитить; думать грязные мысли еще проще, их все равно никто не видит. А вот признаваться в этом… Наверняка будет неприятно. Зачем вообще кто-то придумал это? Но я попробую, вдруг как-то поможет.

Заполнив два жестяных ведра, Владимир унёс овощи под крытый сарай и высыпал на расстеленную клеенку, чтобы они подсохли перед тем, как попасть на хранение в погреб. Затем снова вернулся и продолжил выдёргивать морковки. На соседних грядках работали трудники, они вырезали свёклу.

– Никогда не видел, как заготавливают овощи на зиму.

– Да у тебя год открытий! – усмехнулся Владимир.

– Точно.

Я недолго помолчал, наблюдая, как Владимир снова заполнял вёдра.

– А ты? – я облизнул губы. – Ты хотел бы пожить в моем мире? Путешествовать по разным странам, ходить на вечеринки, обниматься с красотками?

– Обниматься вряд ли, я – однолюб. А вот попутешествовать – можно.