– Куда бы ты хотел поехать?
– Не знаю. Может быть, в Японию или в Китай.
– Хочешь куплю тебе билеты и забронирую отель?
– Нет, не хочу. У меня пока тут дела есть. Как-нибудь потом.
– Ну да. Кто же за мной присматривать будет?
Мы рассмеялись.
– Поставь сегодня самую большую свечку за моё здоровье, Владимир. И каждый день теперь делай это – утром и вечером. Я пожертвую приличную сумму монастырю.
– Ладно.
Начал накрапывать дождь, и Владимир увёз меня в дом скитоначальника, где батюшка сам готовил обед для трудников. Послушник же вернулся на огород, чтобы закончить работу. Отец Серафим сказал, что сегодня после обеда они с Владимиром снова поедут раздавать материальную помощь бедным: детские вещи, продукты, которые пожертвовали монастырю. Сегодня мне не хотелось снова смотреть на детей в грязной одежде, на то, что делали с ними их родители. Перед глазами так и стояла картинка плачущего младенца с волчьей пастью. К счастью, батюшка высказал сомнение, сможет ли Владимир взять меня с собой: погода ухудшилась, возить коляску по размякшей грязи непросто. Так и вышло. После обеда дождь разразился ещё больше, деревенская дорога превратилась в грязное месиво. Я сидел в домике батюшки вместе с трудниками, они разговаривали о планах на завтра, о погоде, о жизни в их городах. Мне стало скучно, и я уехал в соседнюю комнату, где Владимир оставил для меня на столе умную колонку, разблокированные планшет и телефон на подставках.
– Алиса, как сделать пожертвование на операцию ребёнку?
***
Дождь шел до самого вечера, поэтому в огороды мы в этот день больше не выходили. Грязь мешала вытаскивать овощи. Мы сидели в доме батюшки и наблюдали, как он плел лук в вязанки. К потолку был прибит большой гвоздь, к нему привязана бечёвка, и на нее каким-то волшебным образом отец Серафим вплетал лук за обрезанные хвостики, вытаскивая ловкими пальцами золотистые луковицы из картонных коробок.
– Очень удобно его так хранить, долго не портится, – тихо рассказывал батюшка городским трудникам. – Соберешься готовить что-нибудь, отрываешь луковицу, а остальные не шелохнутся, крепко держатся в вязанке.
Мы с Владимиром почти его не слушали, потому что готовились к моей первой исповеди: он открыл молитвослов на последней странице, там был огромный список грехов.
– Желание обогатиться – это плохо? – тихо возмутился я. – И любовь к деньгам тоже? Никогда бы не подумал… – взгляд скользил по строчкам. – Презрение ближнего, жестокие и колкие слова, хвастовство… Да уж, моя исповедь точно будет долгой.
Вечером дождь стих, и мы пошли на службу. Хорошо, что вокруг полуразрушенной церкви были положены современные тротуары, иначе Владимиру было бы нелегко толкать коляску по грязи. Сквозь лиловые, грозные тучи вырывалось оранжевыми лучами солнце, освещая старинный храм и бесконечные поля, которые его окружали. По опрокинутому в лужах небу раскинулась двойная радуга.
– Я в детстве мечтал добраться до реки, откуда радуга пила воду, – рассказывал Владимир по пути в часовню. – Мчался на велосипеде по лужам, доезжал до леса, до реки, а радуга все отдалялась, а потом и вовсе исчезала вместе с тучами, уступая место солнцу.
– Так ни разу и не удалось ее поймать?
– Не-а.
В часовне уже толпились деревенские, перешептывались между собой и ставили свечки. Когда отец Серафим закончил службу и пригласил желающих на исповедь, к нему выстроилась очередь. Чем меньше людей оставалось передо мной, тем тяжелее становилось мое дыхание, сердце стучало где-то в горле, зубы потихоньку постукивали друг о друга. И когда отец Серафим кивнул мне, исповедоваться перехотелось. Мне же с ним чай пить сегодня вечером и еще много-много дней. Как я буду ему рассказывать о том, как сбил пешехода и ничем ему не помог? Как кидал в няньку подушками и толкал ее, когда она собирала меня в школу и на званые обеды? Как на горнолыжном курорте я дал пощечину женщине-инструктору, потому что она заставляла меня снова и снова выполнять упражнения, вместо того чтобы позволить мне кататься в свое удовольствие? Много чего! Я называл прислугу в доме «на ты», повышал на них голос, хотя был младше раза в три. Заставлял водителя таскать мои пакеты с покупками и оставлял его ждать меня на улице в любую погоду недалеко от ресторана или клуба, осаждая грубым приказом: «Ждать!», будто он был собачонкой. Как я все это расскажу? Пожив несколько месяцев в монастыре среди монахов, пообщавшись с кроткими послушниками, ко мне пришло осознание, насколько я всегда был груб с окружающими.
Отец Серафим меня все еще ждал. Я посмотрел в сторону. Вместе с деревенскими на службе была Виталина!
И хотя она отошла к иконе святого Пантелеймона, я боялся, вдруг она услышит мои признания? Вдруг она узнает, какой я на самом деле? Я никогда, никогда не понравлюсь ей, если она услышит, что находится внутри моей души.
– Пойдешь? – тихо спросил Владимир. – Не передумал?
– Как-то мне… не по себе что ли.
– Так бывает. Хоть первый раз исповедуешься, хоть сто первый, – улыбнулся он. – Стыдно всегда.
И я решился. Нажал подбородком на рычаг и подъехал к отцу Серафиму. Говорил как можно тише. Даже начал сомневаться, разобрал ли сам батюшка что-нибудь. Но после моего рассказа он задал мне еще несколько вопросов, и я ответил. Отец Серафим положил мне на голову какое-то золотистое полотенчико, Владимир мне потом сказал, что оно называется «епитрахиль», и прочитал разрешительную молитву.
По окончании исповеди у меня не было никаких волшебных ощущений – всеобъемлющей любви, легкости и счастья. Только голова гудела от переживаний, что все вокруг меня слышали.
***
На Липовку спускались густые сумерки. Солнце только что село, но из-за горизонта все еще расцвечивало небо в оранжево-розовые оттенки. После службы Виталина пригласила нас на вечерний чай. Сначала я не хотел идти, как решил на ужине в ресторане. Зачем обнадеживать себя лишний раз? Но после уговоров Владимира все же согласился: сидеть вместе с отцом Серафимом не хотелось после того, как он узнал, что я из себя представляю. И когда Владимир закончил с послушаниями, нас отпустили в гости. Земля уже подсохла после дождя, и мы смогли без сложностей добраться до коттеджа Виты.
Во дворе пахло чем-то сладким, и когда мы вошли в дом, фруктово-ягодные ароматы погрузили нас в атмосферу домашнего уюта. Вита варила джемы на зиму. Первым нас встретил Гера. Он вышел из кухни, молча уставился на нас и некоторое время внимательно рассматривал, склонив голову на бок. Но потом снова вернулся к хозяйке, не обнаружив опасности. Устроился на плюшевой круглой лежанке.
– Вита, мы пришли, – крикнул Владимир.
– Я слышу, – хмыкнула она из кухни. – Идите сюда.
Я облизнул губы, вена на шее ощутимо билась, и гул от ударов сердца отдавался в ушах. Меня окутало волнение и даже небольшой мандраж. После того сна мне очень хотелось снова ее увидеть! В часовне особо ее не рассматривал: она быстро промелькнула и встала где-то позади меня. Снова в том зеленом платье, в котором она обычно посещала службы. Неудобно было вертеть головой. Да и некогда было, я старался не забыть свои грешки. Остальные-то с бумажками пришли!
Но теперь в полной мере предвкушал встречу с ней. И вот Виталина передо мной. Такая же как во сне. Только сейчас на ней был короткий темно-синий сарафан в мелкий розовый цветочек, волосы заплетены в две рыжие косы. Она ссыпала в пластиковый контейнер из электросушилки бордовые шарики каких-то ягод.
– Малина до сих пор есть? – удивился Владимир, останавливая коляску возле обеденного стола.
– Остатки, – бросила Виталина, закрыла контейнер и убрала его в шкаф, где стояли такие же коробки, набитые сухой ягодой под завязку. – Больше сушить не буду в этом году. Все, кусты пустые.
– А тут что у тебя варится?
– Джем, – она обернулась в сторону брата, который что-то помешивал в кастрюле. – В одной – вишня с корицей, а в другой – груша с розовым перцем.
– Вкусно пахнет! – он уже хотел лизнуть ложку, но сестра сердито посмотрела на него.
– Нельзя! Забродит! Сейчас положу тебе в отдельную тарелку.
– Апчхи! – это я подал голос, и брат с сестрой на меня обернулись.
– Простыл что ли? – Владимир нахмурился. – Я ж тебе говорю, что носки надо подлиннее надевать, чтобы ноги не мерзли. А у тебя щиколотки все время голые. Ты ведь в Сибири!
– Зато модный, – усмехнулась Вита. – Сейчас я ему заварю липовый цвет на воде из скважины при храме. Сразу все пройдёт.
– Продуло на сборе моркови, – пробубнил я недовольно.
Рыжая убрала в шкаф электросушилку и пошла к огромной фляге набирать в чайник воду, взятую из монастырской скважины. Тем временем у Владимира зазвонил телефон.
– Да, отец Серафим, слушаю… Ага… – он снова нахмурился и посмотрел на часы. – Так поздно? Ну, хорошо. Сейчас приду.
Он засунул телефон в карман подрясника и, предупредив нас, что вернётся через полчаса, исчез за воротами коттеджа.
После того, как я заступился за бизнес, Вита, кажется, больше не стеснялась меня, продолжала заниматься домашними делами. На ее кухне была невероятно гармоничная атмосфера: на плите закипал чайник, на лежанке сопел Гера, под ее руками булькал джем, перекочевывая из большой кастрюли в пузатые баночки. Просто посидеть здесь было особым видом психотерапии.