Ему хотелось бежать, бежать без оглядки, раствориться в темноте и больше никогда не появляться здесь. Опять, опять он попал в состояние напряжения, которое просто физически не выносил. С самого детства он избегал ситуаций, где нужно было принимать решения, где от его действий зависели чужие чувства, где он чувствовал на себе ответственность за других. Никогда не выносил!

Ну что же это за жизнь такая, что его опять, словно игрушку, швырнуло туда, где ему нужно было что-то решать, где от него зависело многое ‒ по крайней мере, внутреннее состояние этой лысой девушки, странной, загадочной, вдруг доверительно прислонившейся к его плечу. Он чувствовал ее тепло, ее дрожь, и это вызывало в нем странную смесь сочувствия, нежности и страха.

Он боялся не оправдать ее ожиданий, боялся сделать ей больно, боялся, что его неловкое слово или действие разрушит эту хрупкую связь, возникшую между ними. Он чувствовал, как ее плечо касается его, и все внутри него сжималось от непонятного волнения. Ее волосы пахли травами и солнцем, и этот запах сводил его с ума. Притяжение к ней было сильным, почти невыносимым.

Он понимал, что сейчас от него зависит многое, что одно неверное слово или движение может разрушить все. Он должен был быть осторожным, внимательным, чутким. Но как это сделать, он не знал. Он был слишком молод, слишком неопытен, слишком растерян.

Но, глядя в ее полные надежды и страха глаза, Спиро понял, что не может сбежать, что не может оставить ее одну. Он должен был остаться с ней, поддержать ее, помочь ей. Он чувствовал, что она нуждается в нем, и это придавало ему силы.

И влечение к Аннушке нарастало все сильнее с каждой секундой. Он осознавал, что влюбляется в эту смелую и одновременно такую ранимую девушку, с короткой стрижкой, с невероятно глубокими глазами, в которых, как в зеркале, отражалась ее душа. Теперь уже и все его существо вопрошало: «Я нужен? Я нужен ей?»

Он больше не чувствовал страха, только нежность, любовь, и желание защитить ее от всего плохого.

Он указал на татуировку.

‒ Это та, о ком я думаю?

Аннушка сердито закрыла плечо и отвернулась, но секунду спустя передумала.

‒ Это моя мама.

‒ Красивая. У тебя такой же вздёрнутый носик и, видимо, такой же свободолюбивый характер.

‒ Я бы никогда не бросила тех, кого люблю, никогда бы не предала и не изменяла бы.

Спиро помолчал.

‒ Мой отец изменил матери, ты об этом знаешь, ‒ наконец, сказал он. ‒ Но не знаешь с кем. Так вот, его любовница ‒ мать Димона. И я не знаю, что мне с этим делать.

У Аннушки, кажется, мигом высохли слезы. Она резко вскинула на него глаза: в них было странное выражение ‒ то ли недоумение, то ли жалость, то ли удивление.

‒ Вначале я был в шоке, ‒ продолжал он, глядя куда-то за горизонт, ‒ потом в ужасе. Потом винил себя и жалел мать, потом винил мать и жалел отца. Потом ненавидел отца. А теперь ненавижу весь мир. Думаю, у тебя такая же стадия: ты ненавидишь себя, хотя твоей вины здесь нет. Это решение между твоим отцом и твоей матерью.

‒ Ага. Скажи это себе.

‒ И говорю. В ситуации с твоей семьей нет твоей вины, в ситуации с моей ‒ моей. У каждого были причины так поступить. Но сути это не меняет. Я ненавижу тот мир, который есть сейчас. И хочу изменить его. И, кстати, пить от горя ‒ это тоже признак «тех» взрослых. Они только этим и занимаются, чтобы не разговаривать друг с другом. А я так не хочу.

Последние слова задели Аннушку. Она опять отвернулась от него, обиженно дернув плечом.

‒ Ну хорошо, ты говоришь, что твоей вины нет. А сам веришь в это?

‒ Не знаю. Но умом понимаю, что это так. И еще ‒ что это не мое дело. Надо расслабиться и думать о том, чтобы не стать таким же, как они. Вот и все.

‒ Потому что ты всегда ешь то, что тебе дают, ‒ желчно отрезала Аннушка. ‒ Ты веришь тому, что тебе говорят. А мне этого недостаточно! Правда скрывается глубже, и я до нее докопаюсь. Мне и отец, и мать пели в уши, что это их дело, но я знаю, что они врали. Дело во мне. Это во мне есть что-то мерзкое и ужасное, то, отчего мать не смогла жить с нами!

‒ Подожди, ‒ попытался успокоить ее Спиро, ‒ но тебе ведь предлагали выбрать, с кем жить?

‒ Да, но это не имеет значения, ‒ сквозь очередные всхлипы ответила она.

Спустя полминуты она рыдала на груди у Спиридона, а тот растерянно гладил ее по голове.

Глава 11

Глава 11

Димон с некоторым усилием залез в старенький сетчатый гамак. Теперь, балансируя, он пытался удобно устроиться в нем, чтобы хоть немного отвлечься от гнетущих мыслей и набросать в затертом блокноте хоть какие-то связные мысли для текста на сайт Тайного Ордена. Члены Ордена дружно, почти единогласно решили, что следующий вдохновенный и оригинальный пост должен исходить именно от него, Димона. Эта перспектива, вместо радости и вдохновения, почему-то вызывала у него лишь раздражение и сопротивление.

Вокруг было душно, несмотря на наступивший вечер. Раскаленный за день воздух, казалось, застыл неподвижной пеленой, не обещая ни малейшего облегчения. Гамак предательски раскачивался из стороны в сторону, не давая сосредоточиться, а противные комары, словно маленькие хищники, назойливо жужжали над ухом, вожделея его молодой и, по их мнению, вкусной кровушки. Ручка, которую он только что приготовил для записи, предательски выскользнула из рук и упала на землю. С досадой выматерившись, Димон с трудом вылез из гамака и поднял ее.

В этот момент из-за кустов смородины неспешно вышел серый кот. Димон с подозрением посмотрел на него.

— А, появилась, свободолюбивая тварь? — проворчал он, обращаясь к коту. — Думаешь, сейчас опять будешь меня доставать своими воплями и требованиями еды? Ну уж нет! Теперь ты меня не достанешь, я высоко! — С этими словами Димон одним прыжком вновь оказался в гамаке и победоносно взглянул сверху на кота, словно одержав важную победу. — Что, съел?

Кот (или кошка: Димон уже давно собирался заглянуть ему под хвост, чтобы уж точно знать, в каком роде его величать, но все никак не находил для этого подходящего момента) невозмутимо сел внизу, прямо под гамаком, и уставился на раскачивающийся кокон с Димоном в середине. Его глаза, словно два зеленых изумруда, пристально следили за каждым движением Димона, голова водя головой в такт медленно покачивающемуся гамаку. В его взгляде читалось не то презрение, не то легкое недоумение.

Димон чувствовал себя глупо и нелепо в этой позе. Он понимал, что кот вовсе не боится его, и что вся его бравада — лишь жалкая попытка скрыть собственные сомнения и неуверенность. Мысли никак не хотели собираться в стройные предложения, а вдохновение, которое так необходимо для написания хорошего текста, упорно не желало посещать его.

Внутри него нарастало раздражение, смешанное с чувством вины. Он понимал, что подводит своих товарищей по Ордену. Они ждут от него чего-то особенного, чего-то оригинального, а у него в голове — лишь пустота и хаос.

Он чувствовал себя самозванцем, человеком, случайно попавшим в чужую компанию. Он боялся, что его разоблачат, что его истинную сущность увидят все, и тогда ему придется уйти, покинуть Орден, вернуться к своей прежней, серой и безрадостной жизни.

«Что я вообще тут делаю? — думал он с тоской. — Какой из меня член тайного общества? Я даже двух слов связать не могу! Лучше бы они попросили Спиридона, у него хоть талант есть, он вон как пишет, заслушаешься!» — эта мысль пронзила разум колючей иглой зависти.

Но вместе с тем внутри Димона рождалось какое-то новое чувство — смесь любопытства и вызова. А что, если он сможет преодолеть свои страхи? А что, если он сможет доказать всем, и прежде всего самому себе, что способен на большее?

Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и попытался отбросить все лишние мысли. Он постарался сосредоточиться на том, что действительно для него важно, на том, что его волнует, на том, что он хочет сказать миру.

Димон грыз кончик ручки. Ну, и о чем ему писать? Вполне можно было обойтись и без его опуса. Он и так много сделал для Ордена: настроил сайт, запустил рекламу, привел туда подписчиков из своего блога «Жизнь это боль». Ну что еще от него требуется? Он даже когда регулярно ходил в школу, сочинений не писал ‒ чего уж говорить теперь, когда он появляется там раз в неделю, да и то, потому что выгоняет Семен Борисович.

Хотя ладно, Борисыч ‒ классный мужик. Размеренный, спокойный, обстоятельный. Живет по принципу: «Делай, что должен, и будь, что будет». Не то, что его, Димонов, отец. Он тут прибегал на днях, когда прознал, где Димон теперь обитает. Сначала просто пытался уговорить его вернуться, про Польшу опять заикался, а после отказа пошел к Борисычу и стал ему угрожать: мол, незаконно несовершеннолетнего работать заставляете, до 18 лет только в дни школьных каникул, а сейчас учебная четверть, учиться ему не даете! Обещал Роспотрбенадзор, Инспекцию по труду и прокуратуру на кафе натравить. Борисыч сначала мягко отвечал, а потом разозлился и выставил его на улицу. Хоть черта лысого, сказал, натравливайте, да только дело тут не во мне, а в ваших отношениях с сыном. Отец, конечно, раскричался, чтобы тот не лез не в свое дело, но поздно ‒ Борисыч дверь захлопнул прямо перед его носом. А Димон до сих пор живет в страхе, что в кафе нагрянут всякие проверки, если отец и правда куда-то заявит. Утешала только мысль о том, что отец сейчас существует по принципу «не высовывайся» ‒ может, хоть это спасет его от желания идти жаловаться?