‒ У меня для тебя есть одна история, ‒ после недолгой паузы начала говорить Деметра. ‒ И ты именно тот человек, с которым я хотела бы поделиться ею. История эта стыдная, давняя, из моего детства. Но до сих пор при воспоминании о ней у меня все сжимается внутри. Я сделала плохой поступок, очень плохой, возможно, за это и расплачиваюсь теперь, хотя умом понимаю, что нет. Но она меня очень тяготит.

Тут тетушка поежилась от внезапного озноба. Софи укрыла ее пледом.

‒ Хочешь ли ты выслушать меня?

Деметра вглядывалась в лицо племянницы. Она словно искала что-то видимое только ей, чтобы решиться на рассказ или, наоборот, отказаться от затеи с откровением. В ней боролись два чувства: желание облегчить душу и страх, что ее исповедь не примут. Она жаждала принятия и страшилась отвержения.

‒ Или осудишь?

Софи молча провела рукой по лбу тетушки. Лицо Деметры изменилось. Две глубокие морщины на лбу смягчились, в глазах вспыхнул огонек.

‒ Мы еще жили в Грузии. Мне едва минуло пятнадцать, как я встретилась с самой собой и испугалась. Хотя нет, не так, испугалась я гораздо позже. А тогда всего лишь увидела, что находится у меня внутри. И это мне совсем не понравилось.

Она немного помолчала, видимо, собираясь с силами. Для того, чтобы сделать видимым то, что давно скрывала, требуется огромная мощь души. Софи сидела рядом. Не пытаясь помочь или помешать, она смотрела на тетушку и ждала, когда та будет готова.

‒ Я была бессердечна. Да-да, ‒ улыбнулась тетушка, заметив удивленный взгляд Софи. ‒ той бессердечностью, которая бывает в юности и в хорошо обеспеченном детстве, когда все удовлетворяют твои малейшие капризы, прислушиваются к желаниям, потакают любым просьбам. Из таких детей вырастают настоящие разбойники. Я дожила до 15 лет и не знала, что значит испытать боль отказа. Я никогда не становилась на место другого человека и не чувствовала, что он другой. Мне было скучно от того, что у меня есть все, о чем только можно мечтать. Единственный ребенок у очень любящих родителей. После этого я поняла, как чрезмерно любя можно навредить ‒ навредить душе своего ребенка, закрыть ему возможность понимать другого. Ведь если маленького человека тотально понимают, ему не нужно прикладывать усилий, чтобы расти и идти навстречу другому.

Она сглотнула и на некоторое время замолчала. В комнате стало тихо, и Софи услышала, как за окном поют птицы.

‒ Это была длинная прелюдия, ‒ Деметра посмотрела на Софи. ‒ Ты еще не устала?

‒ Нет. Но мне странно это слышать. Я думала, что от любви не бывает вреда душе.

‒ Это смотря какой. Такой, какая была у меня ‒ тотальная, оглушающая, потакающая ‒ можно и навредить. Итак, я стала, какая стала. Жесткая. Не чувствовала даже своих сверстников. У меня не было друзей, лишь подхалимы, потому что других я не терпела. Вот и с одной девочкой из моего класса произошла история, о которой я хочу тебе рассказать. Ее звали Этери. Она очень хотела со мной подружиться. Могу ее понять: я происходила из хорошей, обеспеченной семьи, была красива, на меня уже начинали заглядываться мальчики. Этери же жила совсем в других условиях и выглядела иначе. Возможно, ей казалось, что если она подружится со мной, то сможет приобщиться к той жизни, которой ей не доставало. И в этом не было ничего плохого ‒ ни грамма корысти или меркантильности. Ей просто хотелось вырваться из непростых жизненных условий, над которыми она была не властна, и казалось, что дружба со мной ‒ это способ сделать это. Но это я понимаю сейчас. А тогда я называла ее толстой и советовала скинуть килограммы, хотя она просто была немного плотнее, чем остальные. Но она стала худеть, и действительно сколько-то там сбросила. Подошла ко мне со словами: «Теперь я достойна того, чтобы с тобой дружить.» А я… а я сказала «нет» и равнодушно отвернулась. Мне было не до нее. Она подумала, что если продолжит худеть, то добьется моего расположения, и продолжила, но, видимо, уже в изнуряющем, отчаянном режиме. Вскоре она стала похожа на скелет. Начала падать в обмороки на уроках. Ее положили в больницу. Один раз, второй. Пытались лечить, уговаривали набрать вес, так как он стал критическим. Думаю, у нее была анорексия и булимия. А пятнадцатилетняя я знала, что могу помочь ей одним словом или хотя бы участием. Но мне было смешно. Мне нравилась эта власть над человеком. Я видела, что из-за меня она умирает, и мне было все равно. Я была словно камень. Сейчас вспоминаю об этом с ужасом и ношу в своем сердце то, что я не сделала. Это называется оставление в беде, неоказание помощи. Это была травля. Мне нравилось это чувство, я упивалась им. Лишь после того, как я попала в военные действия между странами, когда голодала, видела, как погиб мой отец и страдала мать, ‒ только тогда мое сердце смягчилось, и я поняла, что наделала. Не знаю, что случилось с Этери. Родители увезли ее из нашего села в Москву, в специализированную клинику. Я до сих пор молюсь о прощении.

Они помолчали. Что тут скажешь?

‒ Я заметила у тебя такие же признаки, какие были у Этери, ‒ тетушка внимательно посмотрела на Софи. ‒ Это так?

Софи отвернулась, провела ладонью по пледу, которым укрывалась тетушка.

‒ Да, ‒ тихо сказала она. ‒ Только я сначала наедаюсь до невозможности дышать, а потом…

‒ А потом?

‒ А потом иду в уборную.

‒ Ты тоже хочешь похудеть?

‒ Нет, ‒ замотала головой Софи. ‒ Мне нравится, как я выгляжу. Тут… другое.

‒ А что происходит перед тем, как у тебя начинается приступ переедания?

‒ Не знаю. ‒ Пальцы Софи засуетились, что-то перебирая и разглаживая. ‒ Просто меня начинают все бесить. Тетя, мне кажется, тебе пора поесть, давай я принесу…

Тетя легко коснулась ее руки.

‒ Подожди, не уходи. Если тебе неприятна эта тема, мы можем не говорить об этом. Но ты сама побудь здесь. Мне не важно, что ты делаешь, мне важна ты сама.

Софи опустила глаза. Она смотрела на руку тети Деметры. Слезы капали прямо туда, на тонкую и сухую кисть смертельно больной женщины, но она не убирала ее, не гладила, не пыталась успокаивать и жалеть. Люди, встретившиеся с дыханием смерти, неизмеримо мудрее нас, ныне живущих, отворачивающихся от реальности конечности бытия. Деметра впитала эту реальность, наполнилась ею. Каждый вдох и выдох свидетельствовал о том, что он может быть последним. Дыхание часто прерывалось, было сиплым. Руки были расслаблены, морщинки разгладились.

Так они провели минут двадцать. Ни шевелилась ни одна, ни другая. Только слезы все медленнее падали вниз, пока не иссякли. Потом Софи подняла голову и продолжила разговор с того места, на котором они остановились. Словно и не было этой обнаженной тишины, полной щемящей уязвимости и открытости. А может быть, наоборот: именно потому что она была, Софи смогла продолжить свою историю.

Глава 13

Глава 13

Димон, Софи и Спиро настаивали, чтобы Аннушка поделилась своей историей для их сайта.

‒ Ты главный идейный вдохновитель Ордена, твоя история ‒ самая жесткая из всех наших, на сайте ее нет. Так не пойдет, ‒ Димон жевал свежесрезанную веточку сливы.

‒ Отстань.

‒ Нет, я, конечно, могу отстать, но смысл тогда всего этого? Ты, значит, идешь на попятную? Мы должны наружу выворачиваться, доставать свои болячки и размахивать ими перед всеми, а ты останешься белым и пушистым веснушчатым ангелочком?

‒ Еще раз назовешь меня ангелочком ‒ кину в тебя кружкой.

‒ Молчу, ангелочек, ‒ хихикнул Димон и спрятался за спиной у Спиро. Тот поднял руки открытыми ладонями вперед:

‒ Соглашайся. Сайт и в самом деле выглядит бедновато. А после статьи Димона про свободу выбирать реальность, нас вообще угрожают сдать куда следует. Нам нужен контент, который действительно будет обличать таких взрослых, против которых мы боремся. Чтобы прочитав, люди понимали: надо стараться быть другими, надо что-то делать.

‒ Я сделала фото. То, в котором мать кричит на ребенка, разошлось по сети, я его вчера случайно в контекстной рекламе увидела. Второе, где отец с бутылкой пива и дочкой на пляже, набрало почти тысячу гневных лайков. Я, между прочим, с прошлого года его берегла, практически заранее подготовилась. Что может быть обличительнее?

‒ Твоя история.

‒ Я не писатель. Я фотограф. И официантка.

‒ Не прибедняйся. Твои фото действительно очень хорошие, и выхлоп от них прекрасный. Но нам надо и то, и другое.

‒ Спиро, что ты на нее давишь? ‒ остановила брата Софи. ‒ Это нам с тобой хорошо рассказывать, имен не называя. Ане сложнее ‒ тут как ни напиши, все равно будет понятно, что речь о матери. Ты бы сам так смог?

‒ Не знаю, ‒ пожал плечами Спиро. ‒ Иногда мне кажется, что я даже про отца готов написать прямо. И с именами.

‒ Вот и напиши, ‒ отозвалась Аннушка.

‒ Тогда и мне придется поселиться у тебя в кафе.

‒ То есть ты не пишешь только потому, что боишься испортить отношения с отцом? ‒сунулся Димон. ‒ А Аньке типа терять нечего, раз мать все равно ушла? Тогда, видимо, и мне тоже, все равно бездомный.

‒ Да нет, ‒ смешался Спиро. ‒ Не знаю я. Запутался. Вроде и не поэтому, но выходит, что да. Ладно, молчу. Ань, не хочешь, не пиши. Кто мы такие, чтобы тебя заставлять.

‒ Я подумаю, ‒ сказала Аннушка, глядя на него. ‒ Но это не значит, что вы меня уговорили. Я сама решаю, что делать.