‒ Милая, я понимаю, что ты хочешь всех собрать и устроить праздник. Это хорошая идея. Но дело в том, что мы не можем позволить себя закрыться ни на один день. До конца сезона осталось не так много времени, а нам потом до следующего лета жить на эти деньги.

Поджав губы, Аннушка едко смотрела на отца. Вечно он про деньги, выручку. Можно подумать, именно в этот вечер они заработают миллион!

‒ Предлагаю сделать так, ‒ поправил очки Семен Борисович, ‒ до 22.00 вы мне помогаете в зале, обслуживая посетителей. Потом я справлюсь сам, а вас ждет стол в саду на заднем дворе и гирлянды в виде звездочек и сердечек. Я их закажу сам.

‒ Ладно, ‒ помолчав, нехотя согласилась дочь. ‒ Но учти, это последний раз, когда ты меня уговорил. В мой день рождения ты закроешь кафе.

Семен Борисович рассмеялся.

‒ Я его открою, если захочешь, ‒ оно ведь у тебя 15 декабря.

‒ Вот список. Закажи доставку. ‒ Аннушка сунула отцу список и быстро вышла из кафе, громко стуча ботинками.

***

Придя в комнату, она вытащила из конверта снимки Спиро, с трудом подавив желание порвать их. Стиснула между указательным и большим пальцем так сильно, что затряслись руки. Достала большой конверт формата А 4, заботливо припрятанный на всякий случай. Вот он и представился, случай. Сдерживая желание разорвать все, что попадет под руку, вложила фотографии в конверт, отклеила защитную пленку у клапана и задумалась. Чуть помедлив вытащила черную гелевую ручку и лист бумаги.

Дорогая Ариадна Сергеевна.

Я очень ценю вашу заботу обо мне. Дело в том, что обо мне некому заботиться. И ваше письмо в марте было как добрая весть. Моя мать бросила меня, и некому подсказать мне, что делать. Я работаю с отцом в кафе, выполняю разную тяжелую работу. Когда мы делали ремонт, вручную сдирала грязную краску со стен, потом на жаре шпаклевала и выкладывала новый слой краски. Мои руки потрескались и постоянно болит голова. Еще я должна обслуживать покупателей как официантка, разносить им напитки и заказы. Посетители ‒ хамы, меня оскорбляют и подгоняют, не могут подождать ни секунды. Чаевых почти не дают. Отец меня не слышит и не помогает ни в чем, только заставляет выполнять его просьбы. Тот, чьи фотографии вы получите, очень мне нравился, но и он меня отверг. Я не хочу его видеть. Я осталась почти одна. Не знаю, что мне делать. Есть еще два друга, с которыми мы вместе создали один проект, но мне кажется, что он скоро развалится. У меня в жизни все рушится, и я никому не нужна. Вы единственная, кто обратил на меня внимание. Спасибо.

Глава 15

Глава 15

Деметра умерла душным августовским днем на Илью пророка. Всего четыре месяца понадобилось болезни, чтобы убить ее. Последние дни были нестерпимыми: не помогала обычная доза обезболивающего, пришлось удваивать ее, вызывать паллиативную службу, ждать разрешения на препараты.

Все знали, что смерть случится, и не просто со дня на день, а с минуты на минуту, но Софи видела: это ожидание измучило и Христофора, и детей. Измучило оно и саму Софи, правда, она не признавалась в этом даже себе. Жить в напряжении неизбежности и ощущать вину за то, что ждешь ‒ да, именно ждешь ‒ когда же процесс завершится, стыдно.

Еще накануне Софи с трудом нашла на исколотом тетином предплечье вену, в которую можно было ввести препарат. С инъекциями она уже управлялась ловко. Деметра стонала. Когда же, наконец, скрюченное судорогой боли лица разгладилось, она медленно облизала сухие губы и проговорила:

‒ У тебя легкая рука. Помогай людям. Не отбрасывай свое призвание.

Софи взяла ее за руку.

‒ Отдохни, тетя. Тебе надо поспать.

Но Деметра слабо качнула головой.

‒ Я не окончила ту историю, Софи.

‒ Какую? ‒ не поняла сперва та.

‒ Ту, что случилась, когда мне было пятнадцать.

‒ Не надо, тетя. Отдохни, пожалуйста.

‒ Нет, ‒ опять повела головой в сторону Деметра. ‒ Сегодня последний день. Мне важно успеть. ‒ Она сглотнула, немного помолчала, а потом продолжила чуть более бодрым голосом: ‒ Однажды я шла домой. Был август, помню, звезды висели так низко, что казалось, протяни руку и дотронешься. И я испытала странное состояние. Не могу его описать… как будто я оказалась в своем настоящем доме и услышала внутри себя голос. Это не было настоящим голосом, который я слышу ушами, но не было и галлюцинацией. Это был внутренний зов. Призыв: «Иди ко мне». И я поняла, что он ‒ про Вечность. Тот, Кто говорил, ждал моего ответа. А я испугалась. Я подумала: нет, я не готова все отдать. Мне еще нужно выучиться в институте и получить образование. Потом мне будет 22… я буду молодая, мне нужны влюбленности, дружба. Нет, я не готова и в 22. А потом я хочу семью и детей. Но детей надо вырастить. Нет, и в 40 я еще не буду готова. Но вот, пожалуй, в 45 я буду уже достаточно готова. Тем более, что до этого еще так далеко. И во время всего этого разговора с самой собой я чувствовала: Тот, Кто сказал: «Иди сюда», ждал. А когда я назвала возраст, ощущение исчезло. Он отошел.

Тяжело дыша, Деметра замолчала. Софи взяла с тумбочки стакан и помогла тете отпить из него пару глотков. Снова откинув голову на подушку, та еще немного помолчала, а потом медленно и слабо заговорила вновь:

‒ Все эти даты, которые я называла, ‒ именно в них все и произошло. В 22 я окончила институт, потом вышла замуж, родила детей. Но не хватало в моей жизни этого глубокого чувства дома и внутренней радости и тихости. И только сегодня я поняла, что мне тогда нужно было просто сказать «Да». Открыть свое сердце и впустить Того, Кто стоит при дверях, и стучит. Он никогда не входит без разрешения. Мне нужно было только дать согласие быть с Богом, а я прожила всю жизнь без Него. Как же много я упустила, не ответив на призыв тогда. Но я отвечаю на Его призыв сейчас. Поэтому я иду к Тому, Кто есть Любовь. Не грусти обо мне, а иди свой путь и знай, что в любой момент можешь услышать такой призыв. Так не отталкивай Его.

Августовский ветер с полуденным жаром ворвался в комнату, несмотря на тюль, и закружил по ней, трепеща листами рецептов, лекарственных аннотаций и медицинских справок.

‒ Не плачь обо мне. Я иду туда, где смогу быть в полную силу. Эта болезнь для меня ‒ благословение. Я успела примириться и с жизнью, и со смертью. За детей я не беспокоюсь. Им нужно пройти свой собственный путь. Только за мужа. Он слишком погружен в давно ушедшие мифы, где в самом деле нет жизни. Ему будет сложно услышать настоящий Голос. Молю, чтобы его скорбь по мне не была слишком сильной, и он бы сумел различить.

Голос Деметры прерывался и становился тише, иногда становясь почти неразличимым. Софи уже не знала, бредит ли тетя или говорит то, что пока недоступно пониманию. Потом Деметра замолчала, прикрыла глаза и уснула. Софи смотрела на ее лицо ‒ несмотря на пережитую боль, такое живое, такое иномирное, что не хотелось уходить от постели. Ей было хорошо быть здесь, рядом с умирающей. Но Софи сделала над собой усилие и встала, чтобы позвать дядю Христофора. Вышла из комнаты, оставив открытой дверь.

А утром на телефон пришло сообщение: