– Ой, давай без вот этого, – застонал Флинн.
– Ладно, – засмеялась я.
Он ладонями обхватил чашку.
– Думаю, в том, что в нашей семье не любят откровенничать, вина деда. Мы так долго храним его секрет, что вообще разучились доверять людям. – Его лицо помрачнело, и он опустил чашку с кофе на стол. – Помню, как родители вырвали из меня обещание не разбалтывать «большую дедушкину тайну». Нелегкая задача для подростка, желающего кричать на весь свет, что его родной дедушка – тот самый чувак, который в три часа ночи рисует на автобусных остановках Эйфелеву башню.
– Представляю, как трудно было не проговориться.
– Еще бы! Мне отчаянно хотелось прославиться и произвести впечатление на девчонок.
– Ну, впечатлить девчонок ты мог и без того… – «Черт, Леони!» Поздно: предательские слова сорвались с языка, сказанного не воротишь. – То есть я имела в виду, – залепетала я, – что не похоже, чтобы ты не пользовался популярностью у противоположного пола.
Да чтоб меня! Что за бред я несла, одно глупее другого! Я схватила стакан с водой и попыталась за него спрятаться. Жаль, что нельзя было нырнуть туда с головой.
Флинн слегка улыбнулся:
– Особенно родители советовали сторониться журналисток.
Я улыбнулась в ответ и опустила стакан на место.
– Надо же. И смотри, что из этого вышло.
Очередную неловкость разрядила официантка, которая подошла к столику с нашим заказом. Мы тут же набросились на еду.
Вечно этот парень выбивал меня из колеи. Почему, что в нем такого? Ведь я умела держать себя в руках, а тут от одного взгляда из-под длинных ресниц или при звуке низкого голоса превращалась в какую-то размазню, лопочущую всякую ахинею.
Я мотнула головой, отгоняя наваждение:
– Ты же убедился, Флинн, что мне можно доверять.
Он отрезал кусочек бекона:
– А знаешь, похоже, ты права.
– Ну наконец-то! – театрально закатив глаза, засмеялась я.
От его взгляда в упор екнуло сердце.
– Нет, я серьезно, Леони. Тебе действительно можно доверять. Ты уже сто раз могла побежать в свой журнал или газету с новостью про моего деда. Но ты сдержала слово, и это много значит.
Я срочно занялась изучением клубники в своей тарелке.
«Не теряй голову, Леони, не поддавайся эмоциям. Вспомни, чем это кончилось в прошлый раз!»
Поковыряв вилкой клубнику, я спросила:
– А что за намеки на проблемы с журналистами в прошлом? – Я смущенно улыбнулась и извиняющимся тоном добавила: – Пардон. Ничего не могу поделать со своим любопытством – профессиональный изъян.
Флинн молчал. Сначала я подумала, что он не станет отвечать, но ошиблась.
– Пару лет назад я встречался с журналисткой. Ее звали Рейчел. Я не скрывал, что среди моих клиентов были знаменитости, а она начала за ними шпионить и писать о них всякие гадости. – Он пожал плечами. – В результате я лишился важных клиентов, и мы с ней расстались.
Флинн тяжело вздохнул:
– Я тогда здорово обиделся, чувствовал себя и жертвой, и последним идиотом. Не зря в нашей семье с тех пор, как мой дед начал заниматься стрит-артом, избегают репортеров.
– Тебе не позавидуешь. Предательство пережить нелегко.
Воображение услужливо нарисовало образ Майлза, который, впрочем, сразу удалось отогнать.
– Да уж, было непросто. Кроме личной обиды она нанесла ущерб моему бизнесу, ведь я потерял доверие клиентов.
– Расскажи лучше о своих родителях, – попросила я, меняя тему. – Какие они?
– Слегка отстраненные, – признался Флинн. – Только не пойми превратно: у меня любящие и заботливые родители, которые обеспечили мне счастливое детство. Просто они не из тех, кто ради детей готов идти на серьезные жертвы. – Он задумчиво прожевал кусок блинчика. – Им, например, никогда не нравилось, чтобы их называли мамой и папой, поэтому я всю жизнь зову их Дианой и Карлом.
Потом он сказал, что родился в Дэрроке, и посмотрел на меня.
– Ну а как насчет твоих предков?
– Мама – итальянка из небольшого городка недалеко от Палермо. Ее зовут Марина. Мои покойные бабушка с дедушкой привезли ее сюда совсем маленькой; дед приехал в Шотландию в надежде найти работу в гостиничном бизнесе. А папа родился и вырос в Силвер-Нессе. Мама часто говорит, что у него в жилах не кровь, а морская вода. – Я подцепила вилкой клубнику. – И еще мама постоянно твердит, что нужно больше есть, а папа до сих пор видит во мне восьмилетнюю девочку.
Флинн улыбнулся:
– А чем они занимаются?
– У мамы выездная парикмахерская, а папа выполняет малярные и декоративные работы.
Взгляд Флинна переместился на мои волосы.
– Так вот почему ты напоминаешь боттичеллиевских девушек. Жаль, не прихватил с собой фотоаппарат. При этом освещении получился бы потрясающий снимок.
Моя рука метнулась к растрепавшимся кудрям:
– А вы неплохо продаете свои услуги, мистер Тэлбот.
– Вот еще. Это не реклама, а чистая правда.
Я заставила себя сосредоточиться на обеде. Разговор принял неожиданный оборот. Как бы не растаять…
– Моя шевелюра – заслуга итальянской части семьи. Как и мое пристрастие к еде.
Флинн засмеялся, продемонстрировав ряд безупречных зубов:
– Женщины, любящие покушать, по-моему, очень привлекательны. Они не сидят и не ковыряют часами один несчастный салатный лист.
Я почувствовала, что краснею:
– Согласна. Страсть к еде часто означает страстность и в других отношениях.
Увидев, как дразнящая темная бровь собеседника поехала вверх, я сообразила, что сморозила и как это можно истолковать.
– Я имею в виду отношение к жизни, – поспешила выкрутиться я. – Увлеченность во всем.
«Заткнись уже, Бакстер! Пока не выставила себя полной дурой!»
Я уткнула нос в стоящую передо мной тарелку.
Просто смешно! В компании Флинна я из совершенно нормально функционирующей личности превращалась в закомплексованную шестнадцатилетнюю девчонку.
Флинн озорно ухмыльнулся:
– Ты-то уж наверняка не называешь своих родителей по имени.
– Откуда такая уверенность?
– Не знаю. – Он пожал плечами. – Мне кажется, у вас близкие отношения, всякие там яблочные пироги и обнимашки.
– Яблочный пирог я как раз не люблю, – хихикнула я. – Вот если бы ты сказал шоколадный
– Это еще что?
– Тосканский торт из сладкого теста с темным шоколадом и заварным кремом. В переводе с итальянского означает «бабушкин пирог».
– У меня уже слюнки текут.
Я взглянула на него и перевела разговор:
– Почему ты выбрал фотографию?
Флинн на минуту отложил вилку и нож.
– Сколько себя помню, мечтал стать фотографом. Звучит как клише, но мне нравится запечатлевать моменты и воспоминания. – Он задумчиво отпил кофе. – Показать человека или пейзаж с такого ракурса, который другие сами никогда не увидели бы… В общем, учился на фотографа в Глазго, получил внештатную работу в нескольких газетах. И всегда хотел открыть собственную студию.
Он наклонился над столом и заговорил почти шепотом:
– Очертания Глазго как будто созданы для фотографий – все эти огни, башни и шпили потрясающе смотрятся на снимках. Мое любимое время для экспериментов – «золотой час». Его еще называют «волшебным часом».
– Это когда?
Его нескрываемое воодушевление просто заражало.
– Непосредственно перед закатом или сразу после восхода. Солнце висит низко над горизонтом, поэтому в небе больше красных оттенков. В такое время получаются очень эффектные фотографии.
Мы провели остаток обеда, непринужденно подшучивая над семьями друг друга. Под конец Флинн не дал мне заплатить:
– Сегодня за мой счет.
– Спасибо, но в следующий раз…
Я прикусила губу, не закончив фразу. Его глаза сверкнули, но он промолчал.
Мы вышли на улицу, моргая и приходя в себя после насыщенного ланча.
– К деду едем на моей машине, – заявил Флинн. – А после вернемся на стоянку за твоей.
По пути в Кернтиллох мы продолжали непринужденно болтать. За окнами тянулись нескончаемые поля, кое-где стояли одинокие коттеджи. Проносящиеся мимо стада овец или коров навевали дрему.
Вдали возникли припорошенные снегом холмы.
После калорийного обеда клонило в сон, но я сопротивлялась, желая насладиться каждой минутой поездки с Флинном в его небесно-голубой «Мазде».
Мы рассказывали друг другу забавные ситуации, с которыми сталкивались по работе, и обменивались мнениями о звучащей по радио музыке. Совершенно не хотелось, чтобы поездка заканчивалась. В машине нам ничего не мешало. Здесь не было ни Чендлеров, ни ершистых бабушек, ни разговоров о продажных журналистах, ни требовательных редакторов журналов, ни моей дурацкой работы.
– Приехали, – пробормотал Флинн, паркуясь у дома своего деда. – Я в предвкушении.
Я взглянула из машины на окна верхнего этажа с балконами:
– Когда ты сюда последний раз наведывался?
Флинн сощурил глаза, припоминая:
– Лет пять назад. Если не ошибаюсь, на его день рождения. Хотя дед не хотел никакой шумихи, родители организовали целый банкет. – По его лицу расплылась саркастическая улыбка. – В результате дед вволю натусовался со своими VIP-друзьями и прихлебателями, а для собственной семьи так времени и не нашел. Зато весь вечер критиковал заказанную еду.
Я взяла с заднего сиденья сумку:
– Тебя туда силком затащили?
– В некотором смысле.
Флинн нажал на кнопку интеркома, ему ответила миссис Оутс. На крыльце и на огромной ели перед домом были развешаны серебристые рождественские гирлянды.
Экономка подошла к воротам и, узнав Флинна, ахнула и заключила его в объятия.