– Это неправда! – возражает Урсула. – Я собиралась снова сделать анонимный звонок в полицию и сказать, что ошиблась, но они уже были в пути, вы же слышали сирены. – Урсула сокрушенно качает головой, каждое произнесенное ею слово сейчас кажется тяжелее камня. – Я не могла предвидеть, что Руби с Тэбби вытащат свои волшебные палочки и что полиция примет их за пистолеты.
– Ну да, ну да, – ехидно замечает Квини. – Куда тебе, белой, понять, что станется с чернокожей ведьмой, размахивающей волшебной палочкой. Заметь, что они обе это сделали, но убили именно Табиту.
Урсула болезненно морщится.
– Я старалась создать защитные поля, чтобы никто из них не пострадал.
– Нет, ты выставила только одно защитное поле – для Руби, – гортанно произносит Виджет.
– Невозможно за один раз сгенерировать сразу два поля или больше, – протестует Урсула. – К тому же тебя уже убили, Тэбби, и тебя поздно было спасать. Я пыталась хотя бы уменьшить количество жертв.
Эта фраза тяжело повисла в воздухе, и все прекрасно понимают, что Урсула врет. Даже если бы Тэбби еще не подстрелили, Урсула все равно первой спасала бы Руби.
– Кстати, – продолжает рассуждать Квини. – Ведь копы ничего не нашли в доме Магнуса. Они обвинили Руби в сговоре с ним и сказали, что они оба стреляли в них, как Бонни и Клайд. – Квини поворачивается к Персефоне, чтобы объяснить смысл сказанного: – Таблоиды потом понаписали всякой дряни вроде той статьи, что видела ты. Будто Руби убила Магнуса, Тэбби и полицейского, хотя на самом деле стрелял только полицейский, убив Тэбби с Магнусом. – Квини снова поворачивается к Урсуле: – Но никто не написал про ожерелье или про ограбление. То есть ожерелье у Магнуса не нашли.
Пока Урсула открывает рот, чтобы ответить, Айви сама складывает недостающие кусочки пазла:
– Во время всей этой суматохи с арестом и «скорыми» и пока мы с Иезавелью добирались до вас, услышав твой сигнал тревоги, ты прошмыгнула в дом и забрала ожерелье, разве не так?
Урсула до боли сжимает руки:
– Я не хотела, чтобы на суде у них были какие-то улики против Руби.
– Только, пытаясь защитить Магнуса, она случайно убила офицера полиции. – Квини говорит медленно и с расстановкой – так объясняют очевидное ребенку. – Неважно, что они нашли или не нашли. Она уже натворила дел на большой тюремный срок.
И тут в разговор вмешивается Иезавель:
– Так вот откуда у тебя эти пятьдесят тысяч, Урсула. Ты продала ожерелье. – Иезавель сокрушенно качает головой. – Это были вовсе не твои сбережения. Ты пыталась загладить свою вину омытыми кровью деньгами.
Урсула все время пыталась убедить себя, что действовала исключительно из лучших побуждений и что просто хотела спасти Руби. Но ведь на самом деле она думала только о себе. Действовала на эмоциях, съедаемая ревностью, и к чему это привело? В результате она погубила любимую сестру и ее жениха.
Этому нет оправдания. Наверное, такое невозможно простить.
В комнате стоит гнетущая тишина, до Урсулы, кажется, еще не дошло, что это значит. Она поворачивается к Руби:
– Руби, я…
Но Руби отсутствует что в сегодняшнем дне, что во вчерашнем. Ее пустые глаза смотрят в реальность, где, как понимает Урсула, ей самой больше нет места. И как знать – благо это или проклятие, когда человек, который может даровать тебе прощение, на самом деле не в состоянии этого сделать.
Урсула поворачивается к Тэбби. Ей хочется от всего сердца извиниться за все, что она натворила. Слишком запоздалое извинение, и этого недостаточно, но ведь не зря говорится –
Не дав Урсуле сказать и слова, Тэбби вскидывает руку, а Виджет каркает:
– Я не желаю этого слушать.
И вот так, одна за одной, сестры поднимаются со своих мест и уходят из библиотеки, даже не оглядываясь на Урсулу. Иезавель помогает Руби подняться и уводит ее подальше от иуды, что спланировал столь коварное предательство. Виджет летит впереди Табиты, словно связанная с ней невидимой пуповиной.
В душе Урсулы завывает арктическая вьюга. Если б им всем не грозила потеря дома и жизнь текла как прежде, еще можно было бы рассчитывать на прощение сестер. Но сейчас… Они даже не захотят забрать ее с собой.
В комнате остается лишь Персефона – то ли из вежливости, то ли еще по какой-то другой причине. Наконец, белокурая девочка подходит к ней, и Урсула внутренне сжимается, ожидая вполне заслуженных нападок.
Но Персефона становится на цыпочки, крепко обнимает Урсулу, а затем тоже уходит, следом за ней семенит ее собачка.
Дом издает вздох разочарования. Никогда прежде Урсула не чувствовала себя такой одинокой.
54
54
Последний день в родном доме. После полуночи сестры перестанут владеть им, а завтра в девять утра приедет кран со стрелой и чугунным шаром. Но больше всего Квини убивает тот факт, что сестры проводят последние часы порознь, разойдясь по своим комнатам, словно борцы после кровавой схватки.
После чудовищного откровения Урсулы в доме горьким смогом повисла эмоциональная дымка. Квини думает о том, что надо бы созвать собрание, ведь сегодня канун Дня Всех Святых. В эту ночь магия особенно сильна, и ведьмы должны пойти в лес и провести все надлежащие ритуалы, вознеся хвалу Богине.
Но после некоторых размышлений она отметает эту мысль. Всем требуется время, чтобы зализать раны – Квини знает это, глядя на поведение животных Тэбби. Выдергивать сестер из дома и вести их в лес, который относится к ним все более враждебно и где без Табиты животные совсем одичали? Нет, это слишком жестоко. К тому же придется идти без Тэбби, хотя именно она так истосковалась по лесу. Пусть сестры сейчас порознь, но по крайней мере под одной крышей, и в этом есть хоть какое-то утешение.
Из дома уже вывезли все основное, и по комнатам гуляют сквозняки. Ранее днем Квини с Айви лично руководили упаковкой самых дорогих сердцу вещей, и с помощью магии все имущество уместилось в крошечный фургончик.
Квини бродит по коридорам, от комнаты к комнате, словно одинокий часовой, который должен убедиться, что все в порядке, шаги ее звучат гулко и потусторонне. В пустом доме в глаза бросается обилие пыли и паутины, что сестры пропустили во время генеральной уборки перед приездом Руби. На голых стенах – разводы от влаги, плесень, выгоревшие обои и прогоны истертой деревянной обшивки. А еще много выбоин и царапин – боевые шрамы, оставшиеся от времен, предшествующих созданию сестринства.
– Прости, старушка, – бормочет Квини, проводя ладонью по коридорной стене на третьем этаже. – Ты заслужила лучшей доли.
Квини не стала зажигать настенных светильников – это жест милосердия, ибо Квини не хочет, чтобы в свою последнюю ночь дом имел совсем уж неприглядный вид. Но вопреки ее добрым помыслам, пульсирующий на руке браслет с каждой минутой горит все ярче и жарче. Он начал прожигать ей кожу, ставя клеймо напоминания, что она продала душу дьяволу.
И что дьявол придет за ней через пять часов.
Квини полагала, что будет сильнее переживать по этому поводу. Должно быть, все дело в возрасте. Когда ты молод, кажется, что смерти нет. Даже удивительно, что Квини дожила до стольких лет, учитывая ее склонность к изобретательству, из-за чего многие ее приборы постоянно взрываются. Определенно, с долголетием ей повезло больше, чем собственным родителям.
Смертникам обычно подают последнюю трапезу, чтобы как-то заесть-запить горесть и сожаление. Но Квини мало о чем сожалеет. Разве что хотелось бы сохранить дом для сестер, а в остальном она бы ничего не стала менять в своей жизни. Так что в последние часы она не станет сверяться со списком дел, а постарается сплотить сестер. Это все, чего она желает. Да, и еще надо спасти Персефону.
Квини останавливается возле дверей Иезавель, ожидая услышать, что в комнате опять занимаются бурной любовью – так было в предыдущую ночь, когда Иезавель тайком привела в дом какого-то молодого жеребца. Ведь именно так она выпускает пар – занимаясь сексом или колотя вещи. (Впрочем, разве это не одно и то же – когда в стену летит тарелка или когда два тела бьются друг о друга?)
Но Квини слышит голоса Иезавель и Руби: они тихо воркуют о чем-то. Квини улыбается: по крайней мере, хотя бы две сестры находятся вместе, и Иезавель получает пищу для души, а не для плоти.
Дойдя до комнаты Урсулы, Квини хочет повернуть обратно. В ней все еще бушуют эмоции – боль и ярость, скорбь и ужас. Сейчас ей хочется прогнать Урсулу, объявить, что она больше не является частью сестринства.
Но ведь это будет предательством.
Семья остается семьей, даже если чей-то поступок вызывает у тебя недоумение. Семья – это узы, которых не разрубить, даже если порой рука тянется к бензопиле.
Кроме того, разве Квини не знала, что придет время неизбежной расплаты? Ибо ярость уязвленной женщины подобна аду, и, обезумев от ревности, такая женщина способна посеять хаос. Тут Квини полностью солидарна с Айви: любовь делает нас непредсказуемыми и опасными.