Толпы-то и нет. По крайней мере, в проходе.
До отправления десять минут, пассажиры уже распределились по купе. Три из них занимает компания громких, перекрикивающихся через весь вагон парней — по развитым фигурам и одинаковым курткам предполагаю, что это спортивная команда. Стоит мне появиться в поле их зрения, шум стихает, и наступает тишина. В этих немых паузах я ловлю загорающиеся внезапным интересом взгляды. Ничего нового, но пострадавшее ранее самолюбие реанимирует на ура. Особенно, когда Егорыныч еще крепче мою ладонь сжимает и направляет в сторону ребят жесткие встречные взгляды. Вижу лишь профиль, но и этого захвата достаточно, чтобы ощутить исходящую от него агрессию.
«Ревнует! Как пить дать ревнует!» — отмечаю с какой-то дикой, совершенно необоснованной радостью.
Открыв рот, намереваюсь вкинуть что-то типа: «Держи себя в руках, Отелло! За драку нас снимут с поезда!»… Но вовремя опомнившись, его закрываю.
Во-первых, врубленный Егорынычем боевой режим все еще ощущается чересчур подавляющим.
Во-вторых, делаю некоторые выводы после его реакции на обвинения в любви… Если я хочу приручить самого Нечаева, придется действовать не так очевидно.
Надолго ли меня хватит? Сомневаюсь.
Но надо постараться. Я не хочу, чтобы он снова пропал.
К счастью, у меня нет времени на то, чтобы анализировать свои мысли, какими бы странными они ни были. Мы ныряем в купе, и ориентиры сбиваются.
Егорыныч здоровается с находящейся там женщиной, по-мужски жмет руку ее маленькому сыну, быстро осматривается и велит мне занимать правую нижнюю полку.
Сам направляется обратно к двери.
Я не успеваю ничего понять. Все еще чувствую себя дезориентированной. В какой-то мере даже потерянной.
И вот казалось бы…
До дури независимая автономная единица. Но сегодня — так уж сошлись звезды — я то и дело перекладываю ответственность на Егора и ищу в нем опору. Наверное, можно сказать, что это происходит инстинктивно. Влияет и сложность ситуации, и сам Нечаев. Его ведущее мужское начало.
Я боюсь остаться без него.
Вдруг бросит?
— Куда ты? — нагоняю вопросом, очень стараясь не то что паники не выдавать… Даже холодного превосходства не растерять. — М?
Он смотрит, и за моей грудиной что-то та-а-ак сильно сжимается… А потом вдруг срывается вниз и рассыпается искрами. Желудок принимает образ огромного чугунного казана, который наполнили маслом и вывесили над костром.