— Совсем охамел? — выдыхаю я, легко присаживая костяшками в спинку стула, на котором он сидит. — Нормально с матерью себя веди.
Мелкий дергается и ощетинивается.
— Да вы хоть понимаете, какой это труд? — бомбит, обнимая банку. — Я год их расплодить пытаюсь! Год! Тут и свет, и температура, и влажность, и тишина — влияет все! А вы со своим дурацким днем рождения! Если Арахна сожрет Аргуса и останется без кладки, я вам… я… — заикается, не определяясь с действиями. — Идите, короче, хихикайте под все эти глупости! — отвешивает, тыча рукой в сторону распаляющего гостей ведущего.
Накал враз спадает, стоит в поле видимости зайти отцу.
Он оценивает ситуацию и, не задавая никаких вопросов, авторитарно отгружает:
— Быстро взял эту банку и вынес из зала.
Мелкий подрывается, хватает пузырь и с обиженной миной волочится в сторону подсобных помещений.
— Гляньте, идет как Моисей сквозь море, — хохмит брат. — Народ на две волны раскололся.
— Кто-то даже крестится, — подкидываю я, не теряя серьезности.
— А кто-то просто визжит…
— Ах вы… — задыхается мама в возмущении. — Ну-ка, прекратили! Сейчас же! — ругается, приходя в себя. — Поросята!
Прихлопнув Илью, затем меня по плечу, конечно же, смеется. Папа тоже приподнимает губы в улыбке. Ну и мы с братом ржем, че уж.
— Я дико извиняюсь, — встревает подошедший было Яббаров. — Нам крайне сильно и безотлагательно нужен наш Верховный, — заливает в своей обычной манере, прижимая к груди ладонь. — Есть идея.
Я хоть и ухмыляюсь, но умудряюсь еще и хмуриться.
Что он задумал?
Искать отражение своей внутренней задавленной тревоги, связанной с отсутствием понимания, что происходит в жизни Филатовой, при приеме всех сигналов — это трэш, согласен. Но именно так и происходит, когда я ловлю малейшую нестабильность внешнего мира.
Отлично, мать вашу. Она сделала меня полным психопатом.
Я не хочу здесь находиться. Я, как и вчера, и позавчера, хочу к ней.
Но нельзя. Нельзя.