Бах, бах, ба-а-ах… Сердце отбивает свое и уходит в тишину.
Егорыныч ведь завершает оборот, смотрит на меня, и по его непробиваемому, якобы каменному лицу пробегает судорога.
Воспринимаю это как поражение цели, и тут же чувствую себя лучше. Сердце срывается в работу. Пускай нестабильно, с гиперусердием и смертельными переворотами, но мне нормально. Да Боже мой, мне отлично! Все, что болело внутри, восстанавливается до заводских настроек, чтобы в моменте взорваться безграничной радостью.
Глаза Нечаева лижут меня пламенем. Под одним из них задерживается нервный тик. И хоть челюсти гада сжимаются, превращая жесткое, но определенно красивое мужское лицо в железобетонный квадрат, ведущие мускулы продолжают подрагивать.
Господи, ну какое же удовольствие быть в восприятии своего врага воплощением совершенства, от которого захватывает дух.
— С днем рождения, мой любимый мальчик! — мурлычу с приторной нежностью.
Тон лишь немного срывается, выдавая из-за бомбящей нутро взбудораженности неуместно звонкие пики. Ну что ж… Как есть.
Я очень счастлива! Очень!
Егорыныч на взводе. Видно, что его прям ведет. И дело не только в переживаниях за родню. А-ха-ха, да сам факт, что я предстала перед сворой, как его возлюбленная, до скрипа режет ему по нервам.
О-о, Боже…
Он направляется ко мне.
Сглотнув, не теряя грации, отступаю в сторону, чтобы дать ему место для маневра, словно жду, что, взойдя на помост, он упадет передо мной на колени.
Вместо этого получаю:
— Какого хрена?..
Выдох жесткий и горячий. Действует как беспощадные оплеухи с двух рук. Злит неимоверно! Про счастье свое забываю. Одно утешение — все происходит тихо, никто больше не слышит.
Обороняюсь взглядом. Хотя какая это оборона? Если бы им реально можно было убить, от ублюдка бы осталась горстка пепла.
Господи…