Смотрю ей в глаза, и прям корежит, потому что встречаю в их теплой тихой глубине неприкрытые переживания. Некоторым кажется странным, но я настолько не люблю ее расстраивать, что однажды двое суток на поломанной ноге ходил, пока та в край не посинела. Но и синюю я ей не показывал. Мама случайно поймала, пока переодевался. И началось худшее избиение полотенцем в истории человечества, переживаемое криками: «Свинюка такая! Где твои мозги! Жить надоело? Я тебя своими руками прикончу, если врачи спасут! Без ноги же останешься, сволочь!!!». Я ржал, конечно, чтобы разрядить, и подтверждал, что с такой мамой и без ноги бы делал вид, что все в путем. Да, Бог мой, и без головы. Мне умирать нельзя. Никак нельзя.

Все это жутко обострилось после травмы Яна. Мы все видели маму тогда, и из-за ее боли еще тяжелее переживали сами.

— Забыл, чему я вас учила?

И вот она устраивает мне ту самую промывку.

— А именно? — стою горой, не показывая, как внутри бомбит.

Не показывая ничего.

— Нельзя чувствовать одно, думать другое, а делать третье. Будешь болеть, сына, — напоминает одну из истин. А заодно говорит о том, что мой дестрой не остался не замеченным. Виден. По крайней мере, маме. Я ужасно вымотан реакциями своего тела. Вымотан однообразием, мощностью, повторяемостью. Мне трудно просеивать допустимое от недопустимого и скрывать что-то конкретное. Проще скрывать все. Именно поэтому я, несмотря на то, что за грудиной все обращается в общий сплав и начинает выкручивать противоестественные моему телу фигуры, сохраняю лицо непроницаемым. Хотя вроде как с мамой без смысла. — Здесь, здесь и здесь, — мама поочередно касается пальцем лба, груди и рук, — все должно быть слажено. Чувствуешь, думаешь и действуешь в одном направлении, не разворачивая внутри себя войну. Триединство души, разума и тела — это очень важно.

Та самая война тут же дает о себе знать, заряжая со всех сторон и никак не постепенно наращивая атаку.

Я вбираю губы, закусываю. С шумом тяну, перерабатываю и выпускаю воздух.

А потом, с прострелами в груди, кое-кого цитирую:

— Забыл, да. Нелегкий это труд — воспитание жирафов.

Война с Филатовой закончилась. А мира нет.

Может, прав был Яббаров? Чтобы подвести черту, нужен решающий бой?

Эпизод пятьдесят четвертый: Перестройка ядра

Эпизод пятьдесят четвертый: Перестройка ядра

— Не слишком ли коротко ты под самый выпускной подстригся? — беспокоится мама.

Снова семейное застолье. Снова слишком много внимания на мне. Папа и тот в последние дни нет-нет и прикипает взглядом.