– Этого ты добивалась?
Только ее не хватало. Только не это. Ну почему? Почему она не выбрала любой другой момент? Почему именно тот, где я еле стояла на ногах и не соображала?
– Чего? – все же спросила я, разворачиваясь к младшей сестре. Мария едва сдерживала слезы, сжимала ладони в кулаки, пытаясь совладать с эмоциями. Вот только контроль ей всегда давался с трудом.
– Почему ты хочешь все испортить?
– Я не понимаю, о чем ты говоришь.
– Что между тобой и Аароном?
Вот так да… даже не находилось слов, чтобы найти ответ на
– Ничего.
– Не ври мне! – воскликнула она, порывисто шагнув вперед, вынуждая меня отойти. – Все видели то, что в приличном обществе не называется танцем.
– Мы просто разговаривали, меня не интересуете ни он, ни ты. Хотя теперь я понимаю, почему ты так легко согласилась на предложение отца, – усмехнулась я. – Даже не осуждаю за это. Гонсалес хорош собой. – Вот в чем в чем, а в таком меня еще не обвиняли. Точнее, обвиняли, и довольно часто, но это всегда пустые слова.
– Ты завидуешь, потому что отец счел меня пригодной для этой партии, а не тебя.
– Ты себя вообще слышишь, Мария?!
– А что не так? – Сестра скривила губы в злой усмешке. – Тебя всегда волновало то, что происходило в моей жизни. Ты всегда мне завидовала!
– Я не собираюсь слушать этот бред, – отозвалась в ответ я и, обойдя Марию, направилась обратно. Страх ушел, кажется, сам испугался безумства младшей сестры. Боже, я даже не знала, как к этому относиться. Удивление казалось настолько сильным, что больше смахивало на шок.
– Не вздумай все испортить, Луиза! – донеслось мне вслед, заставляя быстрее переставлять ноги, не обращая внимания на слабость.
Я буквально влетела в дом, схватила на кухне бутылку вина и бокал и, обходя гостей, направилась в свою комнату. Слишком многое предстояло обдумать.
Музыка все еще заглушала звуки шагов, когда я поднялась на второй этаж. Хотелось быстрее добраться до комнаты, снять проклятое платье, в котором постоянно нужно проверять, правильно ли лежит ткань на груди. Но за поворотом от лестницы в коридор на втором этаже стоял Тайфун.
– Вы точно с ней уживетесь, – буркнула я, останавливаясь напротив него и поправляя бретельку платья, сползшую вниз по плечу. Тайфун проследил за этим движением. – Что ты здесь забыл? – Он нервно сглотнул, опустив взгляд на грудь, а затем снова поднял черные глаза к моему лицу.
– Какая гостеприимность, – хмыкнул мужчина. – Ты ведь уже видела такую гравировку, да? – спросил Тайфун, прищурившись, словно пытался прочесть мои эмоции. – Ты ее узнала.
– Отстань от меня, Аарон, – устало отозвалась я, кажется, впервые назвав его по имени. Тайфун согласно кивнул, отступая.
– Я отвечу на любой твой вопрос, если захочешь. Завтра в два у меня. Можешь прийти, можешь не приходить. Это ничего не изменит в соглашении между мной и твоим отцом. – Я зажмурилась, продолжая идти вперед, туда, где уже спасительно маячила белая дверь комнаты. Еще немного, и Мария, Гонсалес, отец, Лукас и гравировка из прошлого останутся здесь, в коридоре, с навязчивой и надоедливой музыкой, а я окажусь наедине со звуком бушующих волн и ночного города. Вино уже не требовалось. Мне хотелось лишь тишины.
Глава 17 Аарон
Глава 17
Аарон
Еще одна полубессонная ночь, наполненная мыслями и переживаниями. Удивительно, что даже такой человек, как я, мог испытывать страх, сожаление и боль. Признаться, в какой-то момент жизни я даже думал, как бы все стало легко, если бы однажды пророчество Дэни сбылось и меня нашли с пулей во лбу. Или не нашли вовсе, объявив без вести пропавшим.
Но вера в Бога и высшее предназначение все-таки жили в душе. Если легкие все еще дышали, сердце стучало в груди, глаза могли смотреть, а пальцы складываться так, чтобы изобразить крест, то я должен жить, может быть, искупая свои грехи, а может, грехи своего отца. И неважно, что они почти одинаковы.
Я все крутил в мыслях испуганное лицо Луизы, когда она узнала о найденной пуле с гравировкой. И дураку понятно, что она знала, о чем я говорил, видела ее. И спустя столько времени этот призрак из прошлого, выпрыгивающий из-за поворота, сбивает с ног сильнее, чем любой ураган.
Луиза – единственный свидетель, это объясняло, почему она держала все в себе. Что, если она знала убийцу? Что, если видела его? Почему именно ее оставили в живых? Знала ли девушка ответы на эти вопросы? Узнаю ли когда-нибудь о них я?
Почему спрашивал так мягко? Это ведь дело всего одного допроса, а ради информации можно и пожертвовать отношениями с Фелипе. Луиза бы так просто не сдалась, но и это решалось всего одним словом – кровь. Как быстро девушка выдаст все, что знает, если нажать на нужные рычаги?
Заключалась ли причина моей мягкости в том, что я, вероятно, понимал ее страхи и чувства, или в том, что я не хотел портить партнерство с семьей Перес в целом? Но только что ведь была мысль о жертве ради ответов. Почему я не мог взять Луизу Перес за плечи и хорошо встряхнуть, чтобы слова сами по себе слетали с вишневых губ, складываясь в предложения? Я ведь уже похищал ее, что мне стоило повторить все то же самое?
Я поднялся с кровати, которую так и не расстелил после возвращения с приема. Просто завалился сверху, даже не сняв костюм. Да и, кажется, смысла в этом не было. Вряд ли этой ночью сон заявится в гости.
Город уже давно сладко спал, принося непривычную, даже жуткую тишину, которую не нарушали птицы и плеск волн о скалы внизу. Наверное, поэтому отец выбрал это место для постройки дома: тишина, пустота и уединение. Когда-то здесь кипела жизнь, мама ухаживала за садом и домом, окутывая все это каким-то еле ощутимым теплом. Сейчас же здесь жил только я. Мамин сад стал другим, за ним ухаживали руки садовника, для которого это всего лишь работа. Бездушная и обычная.
Балкон встретил легким ветром, приносящим осень. Во всем вокруг уже чувствовалось скорое приближение сентября. Особенно сильно – в переменившемся настроении.
В полной темноте щелкнула зажигалка, мелькнул оранжевый огонек, позволяя дыму взвиваться в воздух. После шумного приема это место казалось раем.
Совсем недавно я думал, что если кто-нибудь вроде Марии будет рядом, то жизнь непременно станет лучше, проще, светлее, а на самом деле тучи только сгустились.
Неожиданно раздался дверной звонок. Странно. Я нахмурился, потому что сегодня точно не ждал гостей. А если бы и ждал, то впускать никого в эту ночь все равно не хотелось. Как и рушить уединение.
Может быть, там подумают, что меня нет дома, и уйдут?
Но в дверь заколотили, следом раздалась целая тирада слов, которую оказалось сложно разобрать.
Я затушил сигарету и все же направился на первый этаж. Кто-то продолжал остервенело нажимать на кнопку звонка, сопровождая это громкими ударами и проклятиями. В кричащем голосе как-то легко узналась Луиза Перес.
– Я знаю, что ты не спишь, чертов придурок! Открывай! – донеслось до меня уже около двери. Она еще раз позвонила, и, когда собиралась ударить, я открыл, а Луиза ввалилась внутрь, угодив в мои объятия.
– Ну наконец-то! – выдохнула девушка, отстраняясь от меня.
– Ходить в гости без приглашения и по ночам для тебя норма? – вопросительно выгнув бровь, спросил я и закрыл дверь. Луиза пожала плечами. А я только сейчас заметил на ней спортивный костюм, и это, пожалуй, выглядело странно. Еще страннее казались покрасневшие глаза, ни капли макияжа и растрепанные мокрые волосы, будто она только что выползла из душа.
Я кивнул в сторону гостиной. Перес послушно пошла вперед, ничего не говоря и не спрашивая, и я почему-то тоже молчал. А уже на входе в комнату она резко остановилась, повернулась ко мне.
В глазах плясал страх, от которого девушка пыталась отрешиться, но не могла этого сделать, будто он крепко держал ее в своих руках.
– Я хочу знать, для чего ты задаешь мне те вопросы. Хочу, чтобы рассказал все, – тихо проговорила Луиза и нерешительно глянула на меня. Галстук, который я так и не снял, стал слишком сильно давить, словно Лу накинула удавку на шею и медленно затягивала ее. – Обещаю, от меня никто и ничего не узнает. Этот разговор и мой приезд – все останется только между нами.
– Давай сядем. – Я осторожно коснулся ее. Желание сжать эти острые плечи, скрытые толстовкой, и потрясти девушку возросло еще сильнее. Но Луиза казалась до жути напуганной, а привычки доводить девушек до истерики у меня не было, поэтому я легонько подтолкнул ее к дивану.
Луиза опустилась на самый край, не шевелясь, не двигаясь, ни капли спокойствия или надменности не скрывалось в ее жестах, взгляде и словах. Она походила на потерянного котенка, который искал ответы. И вероятно, главным из них был ответ на вопрос «за что?».
Я остановился позади нее, не найдя в себе сил сесть напротив. Эту историю я рассказывал только самому себе. И сейчас она просила выдать все, ради чего я жил последние пятнадцать лет. Девушка, которую я толком и не знал… черт, это ужасно. Все внутри сопротивлялось тому, чтобы открыть ей собственную душу. Но Луиза заговорила первой.
– Ты спрашивал об убийстве моей матери, – прошептала она, так и не повернув головы, – двадцать девятое декабря две тысячи восьмого года. – Черт возьми… все мои худшие предположения, кажется, сбывались. – Мы шли из церкви на холме. Дома уже ждал теплый обед по случаю возвращения отца из командировки, Матиас и Мария остались с няней, а мама взяла меня с собой убирать эти треклятые клумбы. – Она говорила тихо, размеренно, будто окуналась в историю, снова пачкала руки в грязи, убегала от матери, играя с собакой, живущей рядом с церквушкой. А я замер, подмечая еще одно совпадение, общее звено в этой цепи убийств. Церковь. Они обе возвращались оттуда в день смерти. – Центральная улица, погода, от которой хотелось спрятаться. Я постоянно плакала о том, как мне плохо, как я хочу лимонад, а мама уговаривала идти быстрее, будто что-то чувствовала. В какой-то момент я остановилась, отказалась идти дальше. А потом раздался громкий звук, кровавое пятно расплылось по белому пальто на груди матери. Что-то теплое на моем лице, красные капли на моей куртке. – Она замолчала, начав нещадно тереть ладони. Я шагнул вперед, порываясь взять ее за руки, но тут Луиза продолжила: – Мама рухнула прямо на меня. Игрушка улетела на землю, а я смотрела… – Я впитывал каждое слово, сверля ее затылок взглядом, пока Луиза не повернулась, пока ее губы не тронула усталая усмешка. – Я смотрела, как моя мама умирает, и ничего не могла сделать.