Раздражение брало верх. Не хватало только, чтобы надо мной издевалась знаменитая школьная «пятерка». Если я новенькая – вовсе не значит, что глупая. Наверное, поставили в комнате скрытую камеру и примутся рассылать приятелям со словами: смотрите, какая дурочка – в вампиров поверила! Не на ту напали.

Наступила тишина. Семейка переглянулась в нерешительности, точно кому-то одному предстояло взять ответственность за произошедшее, и теперь эту ношу перебрасывали из рук в руки, как горячую картошку, в ожидании, у кого она окажется последней. Устав быть частью дешевого представления, я поднялась с софы. Никто не попытался меня остановить.

– Ладно. Как хотите, – обиженно проговорила я и, застегнув куртку, направилась к дверям, подозревая, что где-то за ними найдется и выход из особняка. Семейка Смирновых молчала. Дойдя до двери, я ждала, что та распахнется, как перед Виолой, но ничего подобного не произошло. На всякий случай я остановилась за метр от двери и помахала рукой над головой. Тщетно.

– Что ты делаешь? – бесцветно спросила Виола, наблюдая.

– Пытаюсь выйти. Где датчик расположен? Наверху?

– Какой датчик? – устало уточнила она.

– Который открывает дверь, конечно же. – Я посмотрела на нее, ухмыляясь.

– Ах, этот. – Виола возвела руку и махнула кистью от себя. Двери тут же с силой распахнулись и с грохотом столкнулись с ближайшей стеной. Звук был ярким, как удар грома.

– К вашим услугам.

Глава 4 Осложнения

Глава 4

Осложнения

Выйдя из зала, я попала в светлый коридор с высокими окнами, почти достающими до потолка, по одну сторону и масляными полотнами, украшающими стену, по другую. Картины невольно притягивали взгляд: все же я так хотела побывать внутри дома основателей Ксертони, и упускать возможность рассмотреть хотя бы те исторические предметы, что находились на виду, я не имею права. Как только я направилась в сторону полотен, двери в зал с треском захлопнулись, скрыв от моих глаз Виолу и братьев Смирновых.

Большинство картин представляли собой золотистые пейзажи с колосящимися полями. Наверное, до того, как Ксертонь стала полноценным городом, территорию использовали для возделывания земли, сажали пшеницу. По соседству с золотистыми пейзажами располагалось вытянутое ввысь изображение леса – пушистые сосновые верхушки и безмятежное голубое небо, по которому пролетала стая птиц. Что за пернатых изобразил художник, рассмотреть было невозможно: они летели высоко, оставаясь на картине лишь темными узнаваемыми силуэтами с раскинутыми в стороны крыльями. Отдаляясь, птицы напоминали небрежные чернильные галочки, какими я любила в школьных тестах отмечать правильные ответы.

После картин с безмятежной природой следовало более крупное полотно с лесорубами на опушке леса. На нем изображалось порядка пяти мужчин, если я никого не упустила: один топором рубил сосну, двое других, руководствуясь командами третьего, укладывали готовые бревна в запряженную черногривым конем телегу. Пятый выглядел значительно старше остальных из-за обильной бороды. Она доставала почти до ворота подпоясанного кафтана. Мужчина на картине выглядел уставшим. Художник изобразил его сидящим на пне с широко расставленными ногами, спина чуть подана вперед, локтями он опирался о колени. Все в позе мужчины говорило не только об усталости, но и о некоем сожалении, которое художник, должно быть, и пытался запечатлеть, придав персонажу выделяющиеся на фоне остальных черты.

Завороженная, я вглядывалась в лицо бородатого лесоруба, пытаясь разгадать причину его настроения, когда одна из дверей в зал отворилась и появился Станислав. Увидев меня, он улыбнулся и с облегчением произнес:

– Хорошо, что ты еще не ушла. Пришлось бы по лесу ловить.

– Зачем меня ловить, если можно просто позвонить?

– А у тебя с собой телефон?

Я тут же опустила руку в карман куртки и ничего не нашла.

– Должно быть, оставила на столе в кафе.

– Ты слишком часто теряешь телефон, – ответил Станислав и достал свой из заднего кармана джинсов, после чего пару раз нажал большим пальцем на экран. Вскоре телефон завибрировал, и Стас довольно кивнул. – Он у Каримова. Пойдем. Я отвезу тебя домой.

– Спроси его, пожалуйста, не звонил ли Костя. – Я отвернулась к картине и продолжила всматриваться в лицо лесоруба. Складывалось впечатление, что если простоять достаточно долго, изучая омраченное необъяснимой скорбью лицо, то мужчина обязательно откроет свою тайну внимательному зрителю. Истина скрывалась где-то внутри полотна и ускользала, а мне так хотелось ее постичь и желательно поскорее: вряд ли когда-нибудь еще представится шанс пересечь порог дома Смирновых.

– Нет, не звонил. У тебя нет ни пропущенных, ни сообщений. – Стас поравнялся со мной и вместо того, чтобы посмотреть на картину, изучал мое лицо, точно я представляла куда больший интерес, чем полотно, которое Смирнов видел каждый день.

– Нашла что-то интересное?

– Да, – начала я, решив поделиться. – Этот мужчина на картине, что его так расстроило?

– Почему ты думаешь, что он расстроен?

– Посмотри на позу. – Я поднесла руку к полотну поближе, чтобы точнее показать, о чем говорю. – Видишь, как он облокачивается о ноги и как опустил кисти рук вниз? Спина пусть и подана вперед, но плечи почти прижаты к ушам. Ему словно некомфортно.

Я обернулась к Станиславу и увидела, что он замер, пораженный моими словами. Брови приподнялись в удивлении, рот приоткрылся, а в уголках губ наметилась улыбка.

– Ты очень четко уловила позу, но упустила кое-что не менее важное на полотне.

Сделав пару шагов назад, я попробовала посмотреть на картину целиком. Этому трюку научила меня мама, когда мы на пару дней приезжали в Москву для подписания контракта с издательством и зашли в Пушкинский музей. Некоторые полотна из экспозиции были в длину, как вся Костина квартира, и рассмотреть, что на самом деле на них происходит, с близкого расстояния было просто невозможно. Множество деталей никогда не складывалось в единое повествование, пока ты не охватывал взглядом всю композицию целиком издалека. Я надеялась, что и сейчас мамин трюк поможет распознать упущенное.

Не знаю, как долго я стояла, всматриваясь в каждый сантиметр полотна, не понимая, что Станислав имел в виду. Картина гипнотизировала меня, заставляя постичь какой-то важный секрет, но я просто не знала, на что опереться в поисках, пока Стас, видимо, не сжалился надо мной.

– Я могу показать, если хочешь. – Предложение прозвучало легко и почти нормально для Станислава, общение с которым всегда проходило странно.

– Давай.

Он вытянул руку и указал на лес чуть левее мужчины, сидящего на пне, но правее того, что рубил дерево. Я не сразу увидела, на что указывал Стас. Где-то между ними, как бы на некой вершине треугольника, сквозь лесную тьму виднелась статуя. Я подошла поближе, чтобы приглядеться, и поняла, что это скорее нечто, напоминающее деревянный тотем. Множество лиц были высечены на нем, и именно из-за изобилия линий всевозможных контуров носов и губ изваяние теряло свои четкие черты, сливаясь с ветками деревьев. Тотем и сам был деревянным, что укрывало его от любопытных глаз еще больше, смешивая с соседствующими пышными кронами. Когда я вновь встала на одной линии со Станиславом, он начал объяснение:

– Лесоруб грустит, потому что достаточно стар, чтобы помнить и ценить поверья этого края. Для него лес – священное пристанище богов, которые помогали ему на протяжении всей его жизни. Вот только мир, вопреки надеждам старика, меняется. В священный край приходят новые люди, а вместе с ними и новые законы. Плодородные земли истощили свой ресурс. Поля не могут прокормить сельчан, и, чтобы выжить, старик вынужден примкнуть к тому, что сердце его считает злом – к вырубке и продаже леса. Он раскаивается перед старыми богами за предательство из-за нужды.

Станислав оказался хорошим рассказчиком с идеальным, почти медовым голосом, расставляющим акценты там, где это требовалось для должного эффекта. Сама того не замечая, я настолько увлеклась рассказом, что начала наматывать прядь волос на палец, завивая тем самым конец в упругую спираль. Ну почему волосы такие послушные, когда их об этом совершенно не просишь?

– Странно, что вы держите эту картину у себя, – после короткого размышления произнесла я вслух.

Станислав убрал руки в карманы джинсов.

– Почему?

– Вы же из семьи основателей Ксертони. Получается, это полотно – история о человеке, который проиграл злу и был вынужден собственными руками уничтожать то, что ему дорого.

Смирнов в удивлении поднял брови и отвел взгляд:

– Ты так считаешь?

– После твоего рассказа это более чем очевидно.

Стас подался корпусом мне навстречу. Мы нечаянно соприкоснулись плечами, и я отметила про себя, что не хочу отстраниться. Прикосновение было таким естественным, точно мы знали друг друга целую вечность и привыкли проводить наедине часы за разговорами. Он приблизился к моему уху и тихим голосом подселил в мое сознание тень сомнения:

– Для меня очевидно совсем другое. Это может быть также история о человеке, принимающем за зло – добродетель, которая в действительности спасла не только его, но и то, что человек по-настоящему любил. Как ты думаешь, чем мужчина дорожил больше: богами, чьего лица никогда не видел, или голодающей семьей, что ждала его дома?