Я заливаюсь краской, но она будто бы не замечает этого и позволяет мне на мгновение отвести взгляд.

– А может, дело не во мне? Сезон у его команды в этом году удачный, – я смущенно пожимаю плечами.

Лори неожиданно громко смеется.

– Да, может, и так.

Ноа возвращается в комнату, смотрит на нас с подозрением и ставит рядом с кроватью стакан с соком.

– Что я пропустил? – Он переводит взгляд с Лори на меня.

– Я, кажется, начинаю понимать, о каком милом чувстве юмора ты говорил, – все еще смеется она, и я поворачиваю к нему голову.

– Спасибо, мам, – Ноа откашливается, – нам пора.

– Да, милый, идите, конечно. – Озорной огонек блестит в ее глазах. – Отвези девочку домой и укрой ее потеплей.

– Мам!

Лори смеется и снова смотрит на меня. Мягкость сквозит в чертах ее лица, но я чувствую, что она устала и говорить ей становится трудней.

– С нетерпением буду ждать твоего следующего прихода, дорогая.

В палате вдруг становится мрачно и неуютно, мне и самой трудно говорить. Я киваю, машу рукой и выхожу за дверь, оставив Ноа наедине с матерью.

В конце коридора он догоняет меня, и мы вместе выходим на улицу. Здесь, в Южной Калифорнии, холодные зимы случаются нечасто. Сегодня на улице немного зябко, но свитера спасают нас.

– У тебя очень милая мама, – говорю я.

– Невыносимая, – шутит он.

Смеюсь, обгоняю его, поворачиваюсь и иду, пятясь задом.

– Не более невыносимая, чем моя.

Ноа улыбается, но только ртом, не глазами.

Теперь я понимаю, как была не права, когда злилась на него за то, что по воскресеньям он занят. Я подозревала, что все дело в красотке Пейдж, но к Пейдж это не имеет никакого отношения – по воскресеньям он ходит к маме. Почему же он тогда говорит, что у него занят весь день, ведь в больнице мы пробыли не больше двух часов? Впрочем, догадаться несложно – у него ни на что больше не остается сил. Он возвращается домой в полном одиночестве и не хочет никого видеть после пары часов или больше, проведенных с женщиной, которая подарила ему мир, но которая больше не может жить так, как ей хочется. Он чувствует ужасную, оглушающую беспомощность.