Когда меня отпустил шок, ее уже не было.

Я позволила ей уйти, потому что ненавидела ее, из-за моего эгоизма. И когда отец проснется, у него снова будет тот самый взгляд: раненого и смущенного, но по большей части просто сломленного человека.

Остаться и увидеть это было выше моих сил. Я не хотела, чтобы он заметил мою вину и облегчение. Я не могла…

Путь к дому Истона уже был впечатан в мою память. Я шла по их подъездной дорожке, не задумываясь об этом. Хруст гравия под ногами, запах гардений. Замки в доме были автоматическими, я ввела код и на цыпочках поднялась по лестнице.

Истон едва пошевелился, когда я легла в кровать рядом с ним.

– Мммм, – промычал он. Я придвинулась к нему. Прижалась грудью к его спине, уткнулась лицом между лопаток. Приобняла его одной рукой за талию. Я могла бы заплакать, если бы захотела. Могла бы заговорить о своей матери или вообще ничего не говорить, и он бы понял.

Но я до тошноты устала думать о них – о маме и папе. Они командовали тем, что мне разрешалось чувствовать. Я хотела контролировать хоть что-то сама.

– Все совсем плохо? – спросил он спросонья.

Я прикусила щеку так сильно, что почувствовала вкус крови.

– Она уже ушла.

Истон больше ничего не сказал, но, когда я закинула на него ногу, он положил руку на мое обнаженное бедро.

Я еще сильнее прижалась к нему грудью и почувствовала, как напряглось его тело.

У меня колотилось сердце, и я целиком отдалась чувству, что поглотило все остальные, извивавшиеся вокруг моих эмоций. Едва касаясь, я провела пальцами по полоске кожи между его футболкой и шортами. Обвила рукой его талию и накрыла ладонью его пупок.

– Эллис, – прошептал он. Это должно было стать для меня предупреждением, но я притворилась, будто приняла это за вызов.

Я медленно опустилала руку еще ниже – и его пальцы обхватили мое запястье, остановили. Он повернулся ко мне лицом. Мне не хотелось тратить секунды на раздумывания. Я прижалась к его губам, позволяя его вкусу прогнать все чувства, что копились внутри. Я придвинулась к Истону, мои пальцы скользнули по его телу, под футболку, прикасаясь так, как я прежде могла лишь себе представлять.

Я чувствовала, что Истон меня хочет. Его желание вжималось мне в бедро, от каждого моего движения у него вырывался стон, а меня пьянила моя новая сила.

Его руки задвигались по моему телу, поднимая футболку, оттягивая шорты. Его губы скользили по моей коже, жарко и исступленно. И я вдруг поняла, что потеряла контроль – теперь уже Истон заставлял меня чувствовать.

– Истон, – я выдохнула его имя в темноту.

– Скажи мне, чего ты хочешь, – сказал он. Лунный свет очерчивал его мускулы на руках, одну сторону лица, челюсти. Его губы находили мои чувствительные зоны. У меня вырвался стон. А потом он вдруг отстранился.

Истон прижал свой лоб к моему, его лицо оказалось повернуто к пространству, которое он создал между нашими телами. Пространству, которое я отчаянно желала устранить.

После трех успокаивающих вдохов он посмотрел мне в глаза.

– Черт побери, Эллис!

Я была так зла, что не могла подобрать слов. Мне это так нужно. Мне так нужен он!

Но, как и со всем остальным, мне было не позволено получить то, чего я хотела. Я…

– Пожалуйста, – прошептала я, – ты мне нужен.

Он провел большим пальцем по моей щеке. Я плакала, сама того не осознавая.

– Эллис.

Мне не нужно было его сочувствие. Я не хотела говорить о своей семье. Мой рот открылся, чтобы потребовать от него поцелуй…

– Она забрала все деньги.

Слезы хлынули рекой, и он притянул меня к своей груди. Мой нос наполнился запахом мыла Истона и всех Олбри, и поток моих слез не только не прекратился, а хлынул с новой силой. Но здесь плакать было безопасно – в темноте, на двуспальной кровати Истона, на нашем маленьком островке.

Он прижался губами к моей макушке.

Соединив нас таким образом, в котором я нуждалась больше, чем в том, которого хотела.

Истон откуда-то знал. Он всегда знал.

– Она даже не убрала на кухне. Она всегда так делает – взрывает нашу жизнь. И ей плевать, какой хаос она после себя оставляет.

Он успокаивающе водил ладонью по моей спине.

Слова, что я произнесла следом, были наполнены самой большой правдой, что я когда-либо произносила за всю свою жизнь.

– Как бы мне хотелось, чтобы она умерла.

Его рука не прекратила свое движение. Его никогда не шокировал мой гнев. Он просто позволял мне быть такой, какая я есть.

А я пыталась его использовать… Я была ничем не лучше своей матери.

– Прости, Истон, – у меня надломился голос, – прости меня.

– Тебе не за что извиняться, Эллис, – выдохнул он мне в волосы. – Я здесь.

– Что будет, если ты уедешь и я останусь совсем одна?

– Ты можешь позвонить мне, и я стану слушать твой плач, где бы я ни был.

Я сглотнула и попыталась поверить, что Истон меня не бросит. Что он всегда будет разрешать мне плакать у него в постели. Что он всегда будет прощать меня за то, что я не знаю, как его правильно любить.

– Мне противно быть такой, – сказала я ему.

– Честной?

Я попыталась отрицать… но «честная» – лучшее описание того, какой, по моим ощущениям, мне никогда не суждено стать.

– Ты можешь быть какой угодно. Я все равно останусь рядом. – Он произнес это так же, как всегда говорил обо мне: словно я не смогу изменить эту правду.

Я прижалась поцелуем к его мягкой коже в том месте, где шея переходила в ключицы, но этот поцелуй оказался не похож на предыдущие: он был наполнен благодарностью.

Я всегда могла верить Истону Олбри.

23

23

Я медленно открываю глаза, один за другим, и даже от этих движений мне больно. Я прижимаю ладонь к центру лба и делаю глубокий вдох.

Моя комната.

Моя комната… в доме Олбри.

Смутные воспоминания о «Таверне», о пирсе, об Истоне. Они почти похожи на правду.

Здесь все такое белое и яркое. Солнце проникает сквозь тонкие занавески. Простонав, я сглатываю. Мой язык будто налит свинцом. Раздается какой-то тихий звук, и до меня не сразу доходит, что это мой телефон.

Я тянусь к нему трясущейся рукой.

Такер: Прими таблетки.

Такер: Прими таблетки.

Я читаю сообщение одним глазом, а потом кладу телефон на тумбочку. Он стукается о мои украшения. Колье, браслет, серьги.

Руки скользят по моей шее к застежке у горла.

У меня перед глазами все плывет.

– Проклятье!

На тумбочке стакан воды и две красные таблетки ибупрофена. Я проглатываю их и снова смотрю в телефон.

Пять звонков Истону. Подряд.

Я открываю сообщения.

Эллис: Вернись. Истон: Прости.

Эллис: Вернись.

Истон: Прости.

Я натягиваю подушку на голову, задаваясь вопросом, смогу ли я себя задушить. Это было бы менее болезненно, чем умирать от стыда, который я испытываю прямо сейчас.

В ванной я чищу зубы и умываю лицо, пытаясь собрать по частям то, что случилось прошлым вечером. Но, сколько бы я ни старалась вспомнить, что было после сарая для лодок – мои руки на его теле, – мне не удается продвинуться дальше – голодные глаза – этого момента.

Я раздумываю, не остаться ли мне в ванной навсегда. Может, если я побуду тут, по крайней мере пока все куда-нибудь не уйдут, мне удастся не встретиться с Истоном.

Трусиха.

Какая же я трусиха. Я толкаю дверь и спускаюсь по лестнице на кухню. Варится кофе, сидящий у стойки Такер листает ленту в телефоне. Он поднимает на меня взгляд, я и вижу его нахмуренное лицо.

– Она жива.

Я кладу голову ему на плечо, пока мы ждем кофе.

– Что, черт побери, случилось? – спрашиваю я. Но на самом-то деле особо и не хочу знать.

– Ты успешно олицетворила клише, когда девочка-подросток возвращается в свой не самый распрекрасный городок и пытается утопить печали в бутылке, несмотря на малолетний возраст.

У меня вырывается стон.

– Не волнуйся, я не думаю, что Диксон на тебя сердится.

– Диксон?

Взгляд Такера выражает терпение, если не покровительство.

– Что последнее ты помнишь?

Дверь распахивается, и входит Диксон в униформе шерифа.

– Элвис, ты жива.

– Жива? – повторяю я. – О боже…

Диксон достает кружку и наливает себе еще варящийся кофе.

– Эй! – вопит Такер. – Ты же портишь крепость.

Диксон приподнимает плечо.

– Да какая разница.

– Так работает наука, идиот. – Такер бросает сердитый взгляд на его кружку. – Ты разве сегодня не на дежурстве?