Я глубоко вздыхаю и прижимаю подушечки ладоней к глазам, издав стон.

– Ты уверен, что это все коробки? – бурчу я с закрытыми глазами. – Потому что если где-то прячется еще одна…

Такер смеется и шепчет мне:

– Все это не стало бы концом света, не будь у тебя похмелья.

Сэндри смешивает что-то блендером. Выключив его, она улыбается мне.

– Что-то не так?

Я отвечаю ей натянутой улыбкой.

На следующей фотографии я сама, сидящая на пирсе, щека прижата к коленям. Я смотрю на Истона, который сидит рядом. Он улыбается во все зубы, а лицо почти полностью усеяно веснушками. Я помню этот момент.

Ко мне наклоняется Такер и улыбается.

– Обожаю это фото. Добавь в кучу!

Сэндри тоже смотрит на снимок.

– И я. Я так люблю ваши летние веснушки, – она гладит меня по плечу.

– Не надо… – начинаю я, но Такер заставляет меня замолчать, скорчив мину. Ту, что говорит: он не позволит мне продолжить мою мысль.

– И еще не забудь ту, что с выпускного Эллис, – продолжает Сэндри, – которую мне прислал Истон.

Я сдвигаю брови.

– Истон?

Руки Сэндри, вытирающей столешницу, вдруг замирают. Такер бросает на нее взгляд. Тут что-то не так.

– Которую прислал Такер? – уточняю я.

Ее руки снова приходят в движение.

– Не знаю, кто ее прислал, для меня все мои мальчишки одинаковы.

– Спасибо, мама. Я ее добавлю. Она есть у меня в телефоне. – Такер поднимает фотографию с юной Сэндри и моим отцом, обнимающими друг друга. Они улыбаются, опустив глаза. – Вот эта мне тоже нравится.

Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть, но к нам подскакивает Сэндри и выхватывает фото из рук Такера. Ее лицо освещает нежная улыбка.

– Боже, я тут просто потрясающая. Добавь ее!

Такер наклоняет голову набок.

– Ты и правду выглядишь великолепно, но вы тут смотритесь как пара.

Она закатывает глаза.

– В миллионный раз: я никогда не встречалась с Тру. Я познакомилась с вашим отцом на первом курсе колледжа, а Тру встретил… маму Эллис на нашей вечеринке по поводу двадцатитрехлетия. Эта фотография сделана на нашей вечеринке… на втором курсе колледжа, кажется.

У меня внутри расползается чувство, которое появляется при любом нашем разговоре о моем отце. Чуточку любопытства и очень много беспокойства. Все о нем – тонкая грань, и кажется неизбежным, что ее кто-то переступит. Но мне никак не избавиться от странного чувства генетической верности, которую, знаю, я не обязана к нему испытывать.

– Вы вместе праздновали дни рождения? – спрашиваю я.

На лице Сэндри появляется задумчивое выражение, будто она где-то далеко, оно появляется всегда, когда она думает о том, что осталось за пределами ее жизни здесь.

– Когда могли. Иногда Тру был далеко. Иногда в тюрьме. Иногда нет.

Она произносит это так обыденно, что становится еще больнее, и я понимаю, что Сэндри видела моего отца в тюрьме больше раз, чем я.

– И много таких он пропустил? – спрашивает Такер.

– Большинство, – она вздыхает, – но те, на которых он был… Рядом с Тру я всегда чувствовала себя так, будто он собирал весь свет в комнате и обращал его на меня.

Сэндри перелистывает пачку фотографий, на которых я узнаю ее и моего отца. На ее лице ностальгическое выражение, и я жалею, что не могу прочитать ее мысли.

– Женщина, что жила на большом участке у железной дороги, каждый день заставляла Тру копать землю в поисках золота, которое, по ее словам, спрятал ее отец. Она сидела на стуле и указывала ему, где искать, а сама рассказывала истории. Он знал, что никакого золота там нет, но… он также знал, как она одинока.

Я никогда не слышала об этом, и мне стало интересно, сколько еще спрятано в трещинах и расщелинах их прошлого.

Такер бросает на нее недоверчивый взгляд.

– Ты уверена, что вы не встречались?

Сэндри закатывает глаза, но ее голос остается тихим.

– У нас с Тру все было иначе. Он – моя первая любовь, но наступает момент, когда ты понимаешь: иногда одной любви недостаточно. Это не уходит, просто сдвигается. Зависимость все меняет.

Я не вздрагиваю, хоть мне и хочется. Это одно из тех редких мгновений, когда Сэндри прямо говорит о проблеме моего отца с наркотиками. Обычно она лишь только намекает на нее: то сошлется на его настроение, но назовет это пороком. Но сейчас Сэндри как будто перестала ходить вокруг да около.

Глубоко вздохнув, она с улыбкой протягивает мне фото. Мой отец стоит на пирсе рядом с тем самым домом, в котором мы сейчас сидим. Его руки разведены в стороны, и он выглядит так, будто пытается обнять все озеро целиком.

– В нем что-то было такое тогда. – Она цокает языком.

Не вполне понимаю, как она может помнить его таким после того, что он сделал. Мне противно, что она решила сохранить в памяти именно это.

После всего.

Я встаю. Барный стул подо мной царапает пол.

– Мне нужно подышать.

Такер поднимает кипу фотографий.

– Да, конечно, а тут я и сам справлюсь, – язвительно выдает он.

Во мне нет энергии на то, чтобы ответить ему в том же тоне.

Горячий воздух снаружи не помогает мне избавиться от жара на лице. Я слышу плеск воды о деревянные планки на тихом пирсе, а еще пение птиц на деревьях, где они прячутся от солнца. Во мне вдруг просыпается желание, чтобы все вокруг было громче, чтобы шум заглушил все мысли.

– Эллис.

Рядом со мной стоит Сэндри. У нее в руке маленькая фотография – размером всего три на пять, изображением она повернута к ней, как будто это слишком личное.

Я отворачиваюсь к воде и жалею, что не захватила солнечные очки.

– У тебя все в порядке? – Ее голос звучит мягко, и мне это не нравится.

Я снижаю голос до звучания достаточно острого, чтобы ранить.

– У меня все отлично.

Но Сэндри это не смущает. Она подходит ближе и встает рядом со мной. Вздыхает, глядя на озеро.

– Дни рождения всегда такие странные. Проводишь кучу времени, думая о прошлом.

Волны все так же тихо плещутся. Птицы по-прежнему чирикают.

– Мы редко говорим о твоем отце.

Я закрываю глаза.

– Я не хочу о нем говорить.

– Знаю! – Она прокашливается и смотрит на фото. – Но я спрашиваю себя, не оказала ли я тебе плохую услугу, не говоря с тобой о нем.

– Он мой отец.

– Да, и быть отцом не то же самое, что быть другом. Это вообще совсем другое, – улыбается Сэндри. – Калеб Трумэн был самым честным человеком из всех, кто мне встречался. Если он что-то говорил, то и правду так считал. В нем жила доброта, всегда такая искренняя. А еще я видела, как он воткнул нож парню в ногу. – Она смеется. – В людях есть слои. Твой отец всегда был своеобразным. А потом все изменилось.

Мне хотелось прочитать ее мысли. Сэндри показывает фотографию, на которой мой отец с пожилой женщиной, которую я никогда прежде не видела.

Не могу удержаться от вопроса:

– Почему все изменилось?

Знаю, что Сэндри собирается сказать: моя мать. Обычно именно ее называют причиной падения моего отца. Так говорит бабушка, дядя, вообще все. И я никогда не видела ничего, что говорило об ином.

– Как и большинство из того, что меняется. Все происходит так медленно, что ты и не замечаешь, как все происходит. – Сэндри широко улыбается и отдает мне фотографию. – Тру познакомился с плохими людьми. Поначалу это не было проблемой. – Она вздыхает и показывает еще одно фото. – Жизнь – серия маленьких решений, ты видишь перед собой лишь одно, но оно приводит к следующему, а потом к следующему. И постепенно ты оказываешься там, где вовсе не ожидал оказаться.

Я стискиваю зубы и пытаюсь не показать свои эмоции.

– Ты на него очень похожа.

Я фыркаю.

– Это правда, – говорит она. – Ты и он – вы оба одинаково сильные, способные выживать.

Мне хочется закричать или заплакать, но я чувствую, как внутри меня нарастает что-то вроде гордости. Я не хочу быть способной выживать, но чувствую это глубоко внутри. Я добавлю это определение в список тех, которые ненавижу.

– Истон очень похож на меня.

А вот и она – причина, по которой мы разговариваем. Я переминаюсь с ноги на ногу и думаю о том, как бы мне сейчас уйти.

Сэндри смотрит на озеро, словно ей тяжело взглянуть на меня, а блики от воды смягчают ситуацию.

– Я смотрела, как он вышел из дома вслед за тобой в тот день, когда тебя арестовали. И когда я увидела вас двоих…

– Я не просила его идти за мной.

– Знаю-знаю, но это напомнило мне те случаи, когда я шла вслед за твоим отцом. Он тоже меня не просил. Ты просто берешь и делаешь это ради людей, которых любишь.

Внутри меня бурлит гнев. Тот же самый аргумент всегда использует бабушка, оправдывая все те исключения, что она делает ради семьи.

– Это так нечестно – наказывать меня за то, чего я даже не делала. Я не мой отец.

– Ты права, и я прошу прощения, Эллис, – начинает Сэндри. – Понимаю, что сейчас, когда все уже сделано, в этом разговоре нет смысла, но я поступила эгоистично. Я испугалась за Истона…

– Да все нормально! – От этого разговора дыра у меня в сердце будто становится еще шире, и я не хочу, чтобы она об этом узнала, а потому пытаюсь ее остановить.

– Нет, не нормально. Я испугалась за него как мать. Посмотрела на вас двоих и… Дети не должны быть так близки. У вас с Истоном еще вся жизнь впереди. Я так боялась, что вы сгорите слишком ярко и слишком быстро.

Я уже столько раз слышала вариации этого мнения, что просто решаю закончить эту фразу за нее.

– Ну теперь мы с Истоном даже не разговариваем. Мы вообще не горим.

Сэндри добилась своего и доказала всем, что права. Мы разделены, даже когда стоим рядом друг с другом.