– Это кофе, а не героин. Думаю, мне удастся сохранить работу, даже если об этом узнают.
Но я больше не могу это выносить.
– Прекратите говорить о кофе сейчас же, и скажите мне, что случилось.
Брови Такера взлетают вверх.
– А почему бы тебе не рассказать нам, что ты помнишь?
Я чувствую, как у меня вспыхивает лицо.
– О! – У Такера округляются глаза. – Пожалуйста, начни с того, о чем ты сейчас подумала.
– О боже, – с отвращением произносит Диксон, – прошу, не надо. Это же мой брат.
– Кажется, я совершила ошибку.
– Несколько, – поправляет Такер, – несколько ошибок. Совершенно точно не одну.
Позади меня кто-то фыркает, и, обернувшись, я вижу, как Истон проводит рукой по животу под футболкой. Он достает из шкафа чашку и наливает кофе, а потом выходит из кухни, ничего никому не сказав.
– Черт побери, – бормочет Такер с широко распахнутыми глазами, – ты в таком дерьме.
Он это обожает.
Я беру кофе и наливаю в него слишком много сливок. Моя рука сжимает кружку еще крепче, и я сравниваю этот кофе, в котором слишком много сливок, со своей теперешней жизнью. Я налила слишком много и все испортила. Глаза щиплет от слез и…
– Вот. – Диксон забирает у меня напиток и переливает в чашку побольше, а потом добавляет еще кофе, пока молочный цвет не становится карамельным. – Исправили. Можешь меня не благодарить.
Я поднимаю на него взгляд, в глазах еще стоят слезы.
– Боже, Элвис, это просто кофе.
Я обнимаю его за талию, повыше ремня. Секунду спустя он тоже обнимает меня и прижимается щекой к моей макушке.
Мы стоим так дольше, чем обычно позволяет Диксон, и, к счастью, Такер не отпускает никаких глупых шуток. Пока Диксон не шепчет мне тихо:
– От тебя пахнет полом бара.
Я отталкиваю его.
– Нападение на офицера – уголовное преступление.
Я беру свою кружку и иду к Истону, который сидит на крыльце, в одной руке держа кофе, а другой листая телефон.
Услышав, как открывается дверь, он отключает телефон, и экран гаснет.
Он пишет друзьям и просит его спасти. Он пишет Саре о том, какой я кошмар. Он пишет…
– Привет, – говорю я.
Вместо ответа он лишь бросает на меня взгляд. Я сажусь рядом с ним и скрещиваю ноги, глядя на хаос на лужайке. Через два дня здесь будет прекрасно, но прямо сейчас все выглядит так, будто тут прошел ураган.
– Прости за прошлую ночь.
Я понимаю, что он меня услышал, лишь по тому, как его руки еще крепче сжимают кружку кофе, которую он подносит к губам.
У меня вырывается смешок.
– Я даже не помню, что случилось.
Он берет телефон и снова начинает листать ленту. Наверно, инстаграм, а может, рэддит.
– Ты не хочешь на меня накричать? – спрашиваю я.
– А что это изменит? Ты не помнишь, что сделала.
– И ты не хочешь помочь мне узнать?
– Какую часть ты не помнишь? Как кричала на меня в доме? Звала Диксона? Как мы с Такером пытались тебя заткнуть, чтобы ты не разбудила маму?
Я изо всех сил пытаюсь пробудить в голове хоть намек на то, о чем он говорит, но мой мозг пуст.
– Или ты не помнишь про сарай для лодок?
От этого упоминания у меня вспыхивает лицо, и мне не удается скрыть румянец.
– Ага, – он смотрит на меня, – это ты помнишь! – Он наблюдает за моей реакцией на его слова, слыша все то, о чем я не говорю.
– Истон…
– Что? Продолжай, пожалуйста, – он изображает руками широкое, преувеличенное приглашение.
Его гнев, мое раскаяние тоже преувеличены.
Я теряю все слова в своем стыде. Истон встает. Он двигается так быстро, что я оглядываюсь назад на садовый стул, что скрипит позади него. Истон поднимает руки к волосам, а потом опускает. Он напоминает мне тигра в клетке. Я смотрю на его широкую спину, пока он идет к воде, и удивляюсь, когда он стал таким высоким и подтянутым. Куда ушла юность, что озаряла его лицо?
Я следую за ним к пирсу. Он стоит на мягком клочке земли, где никогда не удавалось расти траве, вблизи от начинающегося ряда досок.
– Истон, я не знаю, что сказать.
Он отвечает, отвернувшись к воде.
– Начни с «Прости меня».
– Прости меня. Мне стыдно, я чувствую себя глупо и… – Я делаю глубокий вдох. – Я не хотела… сарай для лодок был…
У него отвисает челюсть от удивления, но Истону хватает мгновения, чтобы оправиться от шока.
– Так ты думаешь, дело в тебе и во мне?
Меня бесит, что я то и дело смущаюсь.
– Эллис, мне абсолютно плевать, что ты пыталась склонить меня к сексу. Это обычный день в жизни, когда необходимо быть тебе другом. Я уже давно перешагнул через это дерьмо. Я злюсь из-за моей мамы.
У меня нет времени почувствовать в его словах злобный укол.
– Твоей мамы?
– О боже, – стонет он, – да, моей мамы. Человека, на чей день рождения ты приехала. Если ты снова так напьешься и угробишь эту неделю…
– Что? – Я наклоняю голову. – Что ты сделаешь, Истон?
Когда его лицо становится подобным маске, а дыхание – поверхностным, я понимаю, что его следующие слова имеют для него особое значение.
– Я провел последний год без тебя.
Я чувствую, как у меня в венах вспыхивает пламя, которое превращается в моих устах в гневные слова:
– И что? Ты перестанешь со мной разговаривать? Заставишь переехать в Калифорнию, если я не буду хорошо себя вести?
– Эллис…
– На меня больше не действуют никакие угрозы, потому что на самом деле мне уже плевать. Я здесь, потому что сама так решила, но не жди, что я стану вести себя так, как ты мне укажешь.
– Как будто я когда-то мог это сделать. Ты всегда поступаешь так, как считаешь нужным.
– Да, потому что о тебе такого не сказать. Ты притворяешься, будто грустишь по мне, и ведешь себя как побитый щенок. Это
Его лицо вспыхивает от ярости.
– Ладно, и что дальше? Ты собираешься вести себя как стерва по отношению к моей маме, чтобы заставить меня страдать?
Я улыбаюсь.
– Не все крутится вокруг тебя. Ты пишешь стихи и делаешь вид, будто они что-то значат, но это не так. Ты наполняешь их ложью, чтобы почувствовать собственную важность, но это лишь показуха. Пустышка! Так почему бы тебе не написать очередное дерьмовое стихотвореньице и не притвориться, будто твое сердечко разбито.
– Дерьмовое.
– Дерьмовое! Ты пишешь бред о боли и любви, на которые не способен. Твои слова ужасны.
Он больше не злится. Только я. Только я тяжело дышу. Только я кидаюсь оскорблениями. А Истон смотрит…
Его темные глаза пронизывают меня немигающим взглядом. Он даже не пытается скрыть свое разочарование. Руки безвольно висят по бокам, плечи опущены. Он отступает, не сводя с меня взгляда, убеждаясь: я вижу, что натворила. Убеждаясь: я пойму, что сказала.
– Эй! – кричит с крыльца Сэндри. – Что вы делаете?
Истон всматривается в мое лицо, и я надеюсь, что он видит в моих глазах, как мне стыдно и как сильно я сожалею о своем гневе.
– Просто держись от меня подальше, Эллис. Не звони мне, если снова напьешься. Не пиши, если… – Он зажмуривается, а потом снова открывает глаза. – Просто не надо.
Он подходит к матери и целует ее в щеку, я иду следом.
– Вы что, ругаетесь? – спрашивает она.
– Нет, – отвечает он с лживой улыбкой, и я жду, что Сэндри уличит его во вранье, но она смотрит на меня.
Я приказываю себе улыбнуться. Рассмеяться. Притвориться.
Но не могу.
– Мы не ругаемся, – говорит Истон, приобняв меня за плечи.
Я чувствую себя напряженно и неловко.
– Ладно. Отлично. Список у тебя? – спрашивает она Истона.
Он вздыхает и кивает.
– Да.
– Ну тогда, наверное, тебе пора ехать.
Я киваю, и Сэндри возвращается в дом. Рука Истона падает с моих плеч, и ее отсутствие отзывается во мне болью.
– Истон, – шепчу я, протягивая к нему руки.
Но он отстраняется, и я остаюсь наедине со своими дерьмовыми словами, эхом отдающимися у меня в голове.
24
24
Истона нет все утро. Его отсутствие причиняет боль, как и мое похмелье.
Все задания, что не требуют нахождения в доме, помечены фиолетовыми буквами «И». А значит, все остальное придется делать мне и Такеру.
Коробки перед нами доверху наполнены фотографиями. Воспоминания впечатаны в кусочки бумаги, подобно высушенным цветам, вложенным в книгу.
Здесь так много фотографий мальчишек, Бена и Сэндри, держащих кого-то из детей перед камерой. А еще так много снимков у озера. И повсюду стихи Истона вперемешку с рисунками Такера – он увлекся этим в одиннадцатом классе.
Все хранит какое-то чувство, какое-то обещание, а не просто событие. Вся эта глянцевая бумага и вспышки, делающие фон черным. Пожелтевшие края и слишком ярко подсвеченные люди.