– Мам, – произнес Истон, – с чего бы нам врать?

Она слегка отодвинулась, и ее взгляд упал на наши сплетенные руки. Истон придвинулся еще ближе ко мне, и между нами не осталось пространства. Сэндри заметила это движение.

Ее следующий вопрос выстрелил, словно пуля:

– Вы спите друг с другом?

Меня ошарашили ее слова.

– Мы, я… Нет, мы…

– Да. – Истон посмотрел матери прямо в глаза. Ни капли стыда или смущения.

Сэндри посмотрела на сына, а потом провела ладонью по лбу.

– Отлично. Просто… отлично. И давно?

– Мам, – это прозвучало так, будто уже Истон вот-вот начнет отчитывать мать.

Она покачала головой и указала на меня пальцем:

– Тебе нужно начать принимать противозачаточные таблетки, прямо сейчас, – потом она указала на Истона: – А тебе нужно поговорить с отцом о том, как пользоваться презервативом.

– Я знаю, как пользоваться презервативом, – просто ответил он ей.

Как у него получалось оставаться таким спокойным?

Она натянуто улыбнулась.

– Давай в этом убедимся. Я не могу допустить, чтобы вы двое…

Зазвонил телефон, и Сэндри подняла палец. Агрессивный палец.

– Алло. Да, это я. Калеб Трумэн? Да-да! – Сэндри посмотрела на меня. – Когда его арестовали? За что? Да, я знаю о его условно-досрочном освобождении.

Пока она говорила, ее речь из резкой превратилась в туманную, но потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что произошло.

Мой отец нарушил условия условно-досрочного освобождения.

Сэндри ходила по кухне. Взад и вперед. Пока я слушала ее разговор, на меня накатила тошнота. Я молилась, что просто неправильно поняла. Может, я неправильно расслышала. Может…

– Когда его арестовали? – спросила Сэндри.

В считаные секунды моя надежда растворилась.

Они позвонили Сэндри, потому что именно она всегда его вытаскивала. Как он нарушил условия своего условно-досрочного освобождения, на самом деле не имело значения. Если они обыскали наш дом… Я уверена, у моего отца имелось то, чего лучше полицейским не находить. И если это отыщут, его осудят как закоренелого преступника. Я думала обо всех его задержках с тех пор, как мама забрала все его деньги, и знала, что произойдет дальше. Он не получит мягкий приговор, на этот раз его ждет реальный срок.

– Проклятье, – выругалась я, уже направляясь к двери.

– Эллис. – Ладонь Истона на моей руке остановила меня. – Эл!

– Мне надо идти. Надо убедиться, что они не… Мне надо вернуться в дом. Скажи маме, что она может закончить кричать на меня потом.

– В дом? А что там? – спросил Истон, шагая рядом со мной.

– Вероятно, сотня вещей, которых не должно быть у законопослушных граждан. – Нет смысла рассказывать ему обо всем. Я лишь теряла время.

– Стой, – сказал он, и я машинально остановилась. – Скажи мне, что ты собираешься делать, чтобы я мог помочь.

– Наркотики, возможно, – ответила я, вспоминая все места, в которых, я знала, он их хранил, – у него в комнате может находиться что-то еще. Я обычно не проверяю. Может, там ничего и нет, а может, и есть.

Я видела удрученное лицо Истона.

– Ты не обязан идти со мной, – сказала я. Действительно, я так считала, хоть и хотела противоположного.

– Обязан, – сказал он и пошел к двери. Снял с крючка ключи, повернул ручку и остановился в ожидании. – Ты и я.

Я постукивала пальцами по дверной ручке джипа Истона, пока мы ехали к моему дому. Его взгляд то и дело останавливался на моих трясущихся ногах и беспокойных пальцах, на том, как я без конца передергивала плечами. Машина заехала на подъездную дорожку, и я открыла дверь еще до того, как джип остановился. Оказавшись в доме, я сразу же побежала в гараж. Если в доме что-то есть, оно там.

Старый ящик для снастей, с которым мы когда-то ездили на рыбалку, оказался набит желтыми таблетками. Они были того же оттенка, что и покрывало, которое мне купил отец, когда мне исполнилось семь. Я вытащила пакеты для сэндвичей, набитые таблетками, вернулась в дом и положила их на стойку.

– И что ты собираешься с этим делать? – спросил Истон.

Хороший вопрос! Я не могла забрать их к Олбри. Нельзя и отнести к бабушке. От мысли о том, чтобы смыть их в унитаз, мне стало дурно. Это столько денег! Если я отнесу таблетки дяде Рику, он никогда их не вернет.

– К Тэнни?

Я вытащила еще один ящик для снастей из-под дивана. В нем лежал один пакет для сэндвичей, наполовину заполненный голубыми таблетками. Такой красивый небесный оттенок.

Истон поднял его.

– Еще?

Не обращая на него внимания, я пошла в комнату отца. Обыскала комод, тумбочку, шкаф. Нашла револьвер, старый и заржавевший, – оружие в доме бывшего заключенного.

Я добавила его в кучу и завернула все в наволочку, подняв, словно узелок со сладостями на Хэллоуин. Истон придержал передо мной дверь и отпер багажник машины моего отца. Свой джип он не предложил, и я ничего не сказала. Положить эти вещи в автомобиль, принадлежавший Истону, казалось мне чертой, которую я не готова пересечь.

– А теперь что? – спросил Истон.

Я не знала. Мне как-то не особенно часто доводилось перевозить ради кого-то наркотики. Но я знала, что если они это найдут… Как минимум незаконное хранение, в худшем случае – наркоторговля. А оружие? Все это лишит меня отца на долгие годы, он пропустит всю мою жизнь. Это казалось потерей всех надежд. У него не будет следующего раза, чтобы исправиться, потому что его просто не окажется рядом.

Это так несправедливо!

Я опустилась на водительское кресло, а Истон – на пассажирское, отодвинув газеты, ботинки и одежду, в которую я переодевалась, когда в последний раз садилась в эту машину.

– Что ты делаешь?

– Еду с тобой.

– Истон!

– Заведи уже эту чертову тачку.

Я дала себе секунду, чтобы почувствовать себя дерьмом из-за того, что втянула его в это. А потом завела мотор и сделала Истона соучастником.

Когда замелькали красно-синие огни и пришлось съехать на обочину, я поняла, что надо было еще у дома заставить его выйти из машины.

Когда офицер открыл багажник, когда нас попросили положить руки на капот, когда посадили в полицейскую машину, предварительно сковав нам запястья наручниками за спиной, когда Истон отказался поднимать на меня глаза, вот тогда я поняла, что никаких «ты и я», о которых говорил Истон, больше нет.

27

27

Подходит время ужина.

Фотографии и воспоминания рассортированы, отсканированы и подготовлены к вечеринке, которая состоится через два дня. Все ушли просматривать собственные списки дел, а я осталась на крыльце, чтобы привести в порядок Диксона или, по крайней мере, его речь.

Он одной рукой прикрывает глаза, а другая безвольно висит. Диксон раздраженно стонет. Мы уже больше часа сидим на крыльце, пытаясь придумать начало его речи на мамин день рождения. Я уже раздумываю, не утопить ли его в озере, когда он говорит:

– А как насчет: «Дорогие влюбленные, мы собрались здесь»…

Я глубоко вздыхаю и велю себе не кричать:

– Это не свадьба.

Диксон выпрямляется.

– Я хотел что-то в духе Принца. Мама его обожает.

– Ты не Принц. Ты ее сын, и это твой подарок ей.

– Да, но он принудительный. Это вовсе не подарок, когда тебе говорят, что дарить. А что ты собираешься для нее сделать?

Я провожу ладонью по волосам и опускаю взгляд на лист бумаги, на котором всего две строки. Мои мысли возвращаются к колье. Я до сих пор понятия не имею, где оно может быть. Я начинаю тревожиться, что вообще не смогу его найти, но не углубляюсь в это чувство. Я не готова признать, что мой гнев как будто рассеивается.

– Побеспокойся лучше о своем подарке и напиши уже хоть что-нибудь.

Он поднимает ручку, чтобы написать что-то на бумаге, но той хватает лишь на отступ для абзаца.

– Что за… – ворчит Диксон, пытаясь заставить ручку писать.

– Дай сюда. – Я забираю ручку и пытаюсь нарисовать круги в уголке, а потом сдаюсь. – Жди здесь! Не двигайся, – командую я.

Он закатывает глаза и поднимает телефон, когда я захожу в дом. Сэндри держит коробку с канцелярскими принадлежностями возле кухонного уголка. Я открываю ее, роюсь в ручках, карандашах и…

Моя рука замирает на пергаменте, который мне так знаком. Я медленно достаю кремовый листок с блеском в уголках и провожу по нему пальцем.

– Она садилась здесь каждый вторник с чашкой кофе и писала тебе письмо.

Я поворачиваюсь, прижав к себе листок, словно могла бы его спрятать, но уже слишком поздно. Истон видел, что я держу коробку с канцелярией его матери. Мое сердце останавливается. Я напоминаю этому органу-предателю, что Истон нас ненавидит, а мы ненавидим его.

– Она перестала надеяться, что ты что-то напишешь в ответ, где-то в январе.

Мои губы раздвигаются в извинениях прежде, чем я вспоминаю, что не должна перед ним извиняться. Уголки его губ приподнимаются вверх, будто он успевает прочитать мои мысли.

У Истона звонит телефон, он смотрит на имя, потом снова на меня. Стиснув зубы, я наблюдаю, как он выходит на улицу, чтобы ответить на звонок, потому что явно не хочет, чтобы я слышала его разговор.

Прошло время, когда между мной и Истоном не имелось секретов.

На кухонном островке лежит блокнот и ручка. Наверное, там речь, которую Истон написал за Диксона, потому что не доверяет мне. Я подхожу ближе и вижу черные строчки на белой бумаге.

Везде, где должна быть она, тишина. Она кричит на меня из каньона, где я стал глухим, ожидая.

Везде, где должна быть она, тишина.