35
35
Истон встает.
Смотрит на стол, на пол, на маму, на брата, на пирс – куда угодно, только не на меня. А потом уходит, и ноги несут его мимо столов, мимо дома, мимо всего.
Бен стоит у микрофона. Диксон бросает на Такера сердитый взгляд, а я не могу дышать.
«Лишь они и остались».
Я смотрю Истону вслед, когда он исчезает в темноте дома.
«Лишь они и остались».
Боль пронизывает мою грудь, и я пытаюсь понять, что только что случилось.
Что только что случилось?
– Мы, конечно же, очень гордимся Истоном и всеми нашими детьми, – говорит Бен. – Такеру всегда отлично удавалось подбадривать своих братьев. Он перенял это умение у мамы. Он вообще очень на нее похож – всегда говорит, что думает! – Бен смеется и глубоко вздыхает. – Кто готов танцевать?
Рука накрывает мою. Это Диксон, и его лицо наполнено жалостью.
Я ненавижу жалость. Она ничем не помогает, даже хуже: она означает, что я уже все потеряла и ничего не могу поделать с тем, что случилось. Меня сейчас стошнит.
Да как он посмел писать обо мне такие слова! Как он посмел переложить их на бумагу и отдать кому-то еще, чтобы их прочитали все, кто возьмет журнал! Слова, что должны быть лишь моими.
Как он мог?
Я встаю, не осознавая, что делаю, и иду за Истоном. В доме темно, но я дохожу до цели, не включив ни единой лампочки. Дверь в его комнату закрыта, под ней не горит свет, но я знаю, что он там.
– Истон? – Я стучу, но не слышу в ответ ни звука. – Ист, – снова зову я, а потом на меня накатывает странное чувство: он сейчас запрет дверь. Он не хочет, чтобы я вошла! Я поспешно проворачиваю ручку и распахиваю дверь.
Истон не собирался запирать ее. Он ходит туда-сюда по комнате.
– Что ты делаешь?
Он разминает плечи.
– Чего ты хочешь, Эллис?
У меня открывается рот, но я не знаю, чего хочу и что сказать.
– Ты пришла, чтобы надо мной посмеяться?
– Посмеяться над тобой?!
Он стягивает с себя пиджак и бросает на пол. Ослабляет галстук и снимает через голову. Потом его пальцы расстегивают пуговицы рубашки.
– Чего ты хочешь? – тихо спрашивает он.
– Истон!
– Нет! Даже не начинай. Чертов Такер!
Истон не двигается с места. Стоит передо мной, и я тоже замерла – с босыми ногами и обнаженной душой.
Его голос звучит надтреснуто, когда он произносит:
– Вчера ты сказала, что все кончено. Между нами все кончено. А потом Такер читает чертов стих, что я написал… целую вечность назад, и теперь ты стоишь тут?
– Ты написал его давно?
– Сразу после твоего отъезда. Почти год назад.
Он что-то недоговаривает.
– Когда ты отправил его в редакцию журнала?
Истон отступает на шаг.
– На конкурс.
– Когда?
– Три месяца назад.
Все это кажется таким нечестным. Он может рассказывать миру, что я разбила ему сердце, но на другой стороне этого стихотворения человек, сердце которого тоже разбито.
– Истон, посмотри на меня.
– Зачем? Чтобы ты увидела, насколько мне неловко? Чтобы тебе стало легче, потому что ты знаешь: я тоже чувствую себя дерьмово?
– Это несправедливо.
– Тут вообще нет никакой справедливости, Эллис! Ты меня сломала! – Он резко проводит рукой по волосам. – У меня около сотни стихов наподобие того, что прочитал Такер. – Он берет со стола потрепанный блокнот. Твердая коричневая обложка вся истерта и покрыта пятнами. Он бросает его на пол между нами. – Вот. Бери!
Я не могу сдержать слезы.
– Зачем ты это делаешь?
– Ты уничтожила меня, уехав, но вела себя так, словно больно только тебе.
– Но именно я была той, кто остался в одиночестве.
Он делает шаг ко мне с гневом в глазах.
–
– Твоя мама. Твой папа. Твои братья и друзья…
– Мне нужна была ты! – Его глаза наполняются слезами, они текут по его лицу, и мне хочется протянуть руку и смахнуть их, но это больше не моя работа. – Мне не нужен никто другой. Я не знал этого, когда ты уехала… – Он задыхается на следующих словах, но мне кажется, что это мне не хватает воздуха. – Зачем ты уехала? – шепчет он.
– Мне не дали выбора.
Мы продолжаем перебрасываться словами, которые по кругу снова и снова причиняют ту же боль.
Он шумно сглатывает.
– Должно же становиться легче. Не может всегда оставаться вот так.
– Как нам остановиться?
Он поджимает губы и качает головой:
– Не знаю, смогу ли я. Не знаю, хочу ли я! – Он проводит языком по нижней губе. – Лучше эта боль, чем совсем ничего.
Внутри меня пробивается правда. Она сдавливает мне грудь и требует произнести эти слова:
– Истон, я не знаю, как быть без тебя. Ты единственный, кто всегда по-настоящему меня видел. Ты… Я не могу без тебя жить.
Это надломленная мольба. Та, что сто2ит мне намного больше, чем должно стоить одно слов.
Мгновение спустя его руки обнимают меня и притягивают к груди.
– Эл! – Мое имя – шепот на его губах. Его рука в моих волосах. – Эллис!
Всхлип раздается в ночи. Он несет слова, от которых так больно.
«Лишь они и остались».
Я не хочу, чтобы от нас остались только они. Рубашка Истона пропитывается моими слезами, с которыми я не в силах совладать.
– Пожалуйста, не оставляй меня. – Все мои эмоции искренни. Я трогаю колье, что висит у меня на шее. Оно кажется слишком тяжелым, и я его расстегиваю.
Я жалкая. Мое сердце – трещины и осколки, но впервые, сколько я себя помню, оно правдиво. Рука Истона скользит по мой спине, он тихо смеется.
– Я не смог бы уехать никуда, где нет тебя.
Я обнимаю его за талию, запуская руки ему под рубашку, и чувствую, как напрягаются его мышцы. Я запрокидываю голову и провожу носом по мягкой коже его шеи.
– Эллис.
Я, не задумываясь, целую ямку под его ухом. Пульс Истона ускоряется, и секунду спустя он отступает, его грудь взымается и опускается, он смотрит на меня. Думает. Я видела этот взгляд уже столько раз, что сама могла бы рассказать ему его мысли.
Он думает об этом. Решает, стоит ли позволить мне его целовать. Решает, как меня отвергнуть.
– Ты ошибаешься, – говорит он, прерывая ход моих мыслей.