Как и мой отец, я весь последний год провела в тюрьме, надеясь, что реабилитация сделает свое дело.

Но мне не уйти от того, кем я являюсь, и я буду и дальше только разочаровывать саму себя.

33

33

Я стою на подъездной дорожке, ведущей к дому Олбри. Ночной ветер разносит пение Джеймса Тейлора и звуки мелодичного смеха. Мои ладони потеют, а во рту пересыхает, пока я размышляю о том, что надо обойти дом и присоединиться к вечеринке на заднем дворе. Мне нужно пройти всего несколько шагов.

Один. За. Другим.

Я даже не помню, как сюда добралась.

Мимо меня шагают другие гости, улыбаясь в летних сумерках, и из-за дома выходит Бен, чтобы их приветствовать. Улыбка не сходит с его лица, когда он взглядом находит меня. Я смотрю, как он уверенными шагами обходит машины, направляясь ко мне.

– Ты чудесно выглядишь, – говорит мне Бен.

Никаких «Где ты была?», никаких требований объясниться.

Я приглаживаю платье и расправляю плечи, едва заметно улыбаясь.

– Ты прячешься от Сэндри? – спрашивает он, и мой взгляд говорит ему, что я не понимаю, о чем это он. – Полагаю, она собирается пройти с тобой почетный круг и заставить тебя рассказать всем о твоих планах на осень.

Мои планы на осень – эти четыре слова падают у меня внутри подобно камням, ведь они значат: других планов на осень больше нет.

И теперь мне придется быть честной с самой собой. Путешествие всегда оставалось только мечтой и ничем больше. И мне придется позволить этой мечте умереть.

– Готова? – спрашивает Бен, предлагая мне руку.

Я беру его под руку и позволяю сопроводить меня в логово льва.

Весь задний двор преобразился. Фонари мерцают на фоне угасающего неба, подобно звездам, но таким близким, что до них можно достать рукой. Закат почти развеян. Начало конца?

Запахи воды и свежесрезанных цветов смешиваются с ароматами со столов, заставленных любимыми блюдами Сэндри. Специи, бутоны и лето…

Гости слоняются по двору с напитками и маленькими тарелочками с едой. Несколько столов накрыты белыми скатертями, а в центре стоят композиции с любимыми пионами Сэндри в нежных тонах. Танцпол заканчивается у края травы – там, где начинается берег озера.

Диксон уже танцует с бабушкой, с которой я встречалась всего несколько раз по особым случаям. Он смеется, кружа ее по танцполу. Его белый пиджак мог бы показаться безвкусным, но на Диксоне он смотрится как надо. Такер стоит рядом со столом с едой в стильном костюме, как модель. И я не могу сдержать улыбку, потому что даже здесь он один из самых красивых мужчин, которых я когда-либо встречала.

Двор заполнен людьми, которых я знаю всю свою жизнь: учителя, прихожане из церкви, в которую ходит Сэндри, друзья семьи. Еще здесь друзья Диксона, Такера, даже Истона. Сэндри стоит в центре в золотом платье классического силуэта и вся светится. Она сияет даже ярче платья, переходя от человека к человеку. Я могу себе представить шутки и вопросы, в которых Сэндри так хороша. Двор наполнен людьми и теплом именно благодаря ей, потому что рядом с ней люди чувствуют, что они важны, что их ценят и видят, – и все это без каких-либо усилий.

Моя рука тянется к колье на шее, и я поправляю опаловый кулон.

На пирсе стоит Истон. На нем темный костюм и галстук, который он уже ослабил. Одним локтем он опирается на столбик. Я даю себе десять секунд на то, чтобы поглазеть на него и попритворяться.

Раз. Два. Три…

Его лицо повернуто к черному озеру и подсвечено фонарями со двора.

Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Он глубоко вздыхает и запускает пальцы в волосы.

Восемь.

Сглатывает.

Девять.

Его глаза закрыты.

Десять.

Я отворачиваюсь.

– Эл, – позади меня стоит Сэндри с бокалом в руках и прекрасным румянцем на щеках, благодаря которому она выглядит моложе пятидесяти. Тревожная Сэндри, та, что танцевала вокруг меня всю неделю, исчезла. Теперь она сама уверенность.

– Ты выглядишь…

Ее глаза замечают колье у меня на шее, брови тут же сдвигаются. Я на мгновение задаюсь вопросом, правильно ли я поступила. Она наклоняет голову набок, уголки губ начинают опускаться. Моя рука хочет подняться к горлу. Прикрыть то, что я наделала. Но вместо этого… вместо этого я расправляю плечи.

Сэндри поджимает губы, но взгляд ее мягок.

– Колье идеально смотрится с платьем, – говорит она, встречаясь со мной взглядом.

Киваю, не в силах придумать, что ей сказать. Я уже все сообщила этим колье. На этот раз моя рука поднимается к нему, но не для того, чтобы прикрыть.

Сэндри прокашливается.

– Я очень рада, что ты его надела.

На самом деле это значит: «Я боялась, что ты не придешь».

На самом деле это значит: «Я рада, что ты здесь».

На самом деле это значит: «Я по тебе скучала».

– Я тоже, – говорю я.

И говорю искренне.

Улыбка, которой она мне отвечает, яркая, словно солнце на озере в полдень, и я вспоминаю, за что люблю ее. Несмотря на боль, которую чувствую, несмотря на то, что сломано между нами, ее любовь ко мне неизменна. Она словно солнце: иногда я его не вижу, но оно всегда светит на небе.

Она поступила неправильно, отослав меня, но я поступила правильно, что приехала.

Сэндри берет меня под руку и ведет к педиатру мальчишек. Он лечил мою сломанную руку, когда мне было двенадцать. Она рассказывает ему, что я поступила в Калифорнийский университет в Сан-Диего, и он одаривает меня щедрой улыбкой.

– Я так тобой горжусь, – кажется, это и вправду так.

Мой учитель математики убеждает меня выбрать больше точных наук в колледже и тоже говорит, что гордится мной. Как и владелец бакалейной лавки в городе, который разрешил мне летом поработать упаковщицей, когда мне исполнилось пятнадцать. А родители лучшего друга Диксона говорят, что они впечатлены моими успехами, называют меня умницей. Они очень горды.

А я не могу отделаться от ощущения, что на самом деле они не ожидали, что я справлюсь. Сэндри сжимает мою руку, словно прочитав мои мысли.

– Возьми себе что-нибудь выпить и проследи, чтобы Диксон не разлил пиво в бокалы для шампанского. – Она мне подмигивает, выпуская мою руку, и я иду к бару.

Янтарная жидкость в бокале Диксона не похожа на шампанское, для которого он предназначен.

– Что это? – спрашиваю я.

– Пиво, – он отпивает из бокала приличный глоток.

– А почему ты так пьешь пиво?

– Потому что я изысканный! – Он берет еще бокал, наклоняет к нему широкую зеленую бутылку и протягивает мне. – Пей помедленнее.

– Что это? – Я принюхиваюсь к пузырящемуся напитку.

Он наклоняет голову набок.

– Тебе не кажется странным, что ты можешь отличить ибупрофен от окси, но не знаешь, что это шампанское?

Честно говоря, я бы не смогла отличить одно от другого, так что закатываю глаза.

– Тут мало кому понравится, если увидят, что я пью.

Он снова отпивает из своего бокала.

– Притворись, будто мы в Европе.

Я проглатываю обиду – Диксон не понял, что сказал. Я не хочу притворяться, будто я в Европе.

Сзади подходит Такер, выхватывает у меня бокал и принюхивается.

– Как-то немного безответственно для офицера полиции, Диксон.

Диксон смеется и протягивает мне мой бокал. Я отпиваю крошечный глоток – напиток сладкий и шипучий.

– Такер, Диксон! – Сэндри подзывает сыновей.

Рядом с ней Истон. Наши взгляды встречаются, и я вижу, как его удивление при виде меня сменяется на что-то нечитаемое.

А потом рядом с ним вдруг появляется Сара. Она протягивает ему стакан чего-то розового и улыбается, касаясь его руки.

Я напоминаю себе, что теперь это неважно.

Диксон отпивает большой глоток из бокала и ставит его на стол, а потом они с Такером идут к ним через толпу. Я не свожу глаз с Истона, даже когда он отворачивается к кому-то, с кем его знакомит мама.

– Не налегай на выпивку, – говорит Бен, который встает рядом со мной и подмигивает.

– Яблочный сидр весьма крепок.

Он отвечает деликатным смехом.

– Сэндри уже прошла с тобой круг?

– Ага, – отвечаю я, и Бен улыбается. – Здесь все так мной гордятся. – Мне не удается скрыть сарказм в голосе.

Он поворачивается и всматривается в мой профиль.

– И тебе это не нравится, – говорит он, делая вывод, а не спрашивая.

Я тереблю кулон.

– Это так странно. Как будто они считают, что имеют к этому какое-то отношение.

Он улыбается и тихо смеется.

– Мы живем не в вакууме, Эллис.

Я смотрю на него и хмурюсь.

– Я так старалась, чтобы поступить в Калифорнийский университет в Сан-Диего, а они говорят, что гордятся, будто… будто это они сдавали за меня экзамены.

– Нет, ничего такого они не имеют в виду. Все наблюдали за тобой бóльшую часть твоей жизни. Желали тебе добра, делали все, что было в их силах, чтобы подать тебе руку, когда ты нуждалась в помощи. Они гордятся тобой, потому что все это время надеялись, что ты преуспеешь.

И вот оно!

– Преуспею больше, чем мои родители.

– Конечно. Мы все хотим, чтобы наши дети добились бóльших успехов, чем мы сами. Но дело не в твоих родителях. – Он смотрит мне в лицо. – Помощь нужна всем. Моим мальчишкам достается много помощи, у них много возможностей. Разница между тобой и мальчиками заключается в том, что они родились с этими возможностями, а ты нет. Когда ты добиваешься успеха, Эллис, все видят, что это заслуженно, а не просто данность. Так что да, все, кто желал тебе добра или пытался помочь, чувствуют себя немного победителями, потому что ты отлично справилась, несмотря на отсутствие возможностей. Они могут гордиться тобой.