Они называют это восприятием или, что еще хуже, говорят о чувстве благодарности.

На самом деле это выживание. Слово, которое я ненавижу, но которое относится и ко мне.

– Я не хочу идти только ради того, чтобы кому-то что-то доказать.

– Дело не в них, а в тебе. Твой отец, вечеринка, Калифорнийский университет в Сан-Диего. Что ты хочешь доказать самой себе?

Я смотрю на пропущенный звонок на телефоне. И знаю, что собираюсь сделать. Не потому, что мне придется или я должна. А потому, что не собираюсь всю жизнь заниматься только выживанием, и неважно, насколько все плохо.

31

31

Семнадцать лет

Все вещи сложены. Моя жизнь уместилась в одном чемодане: фотографии и безделушки, которые помогут мне вспомнить, откуда я родом, даже если я не захочу.

Тэнни положила свою руку на мою.

– Это всего лишь год.

Я записала ее слова в уме как обещание.

– Один год – это не так уж и плохо, – она присела на кровать в комнате, которая на самом деле не принадлежала мне долгое время.

Всего неделю назад наши с Истоном тела переплелись на этих самых простынях. Боль от воспоминаний была просто невыносима.

Тэнни прикусила губу.

– Я ненавижу Олбри.

Я покачала головой:

– Они не виноваты. – Необходимость защищать их даже теперь оставалась для меня рефлексом.

– Конечно. – Она откинулась назад на постели. – Думаю, я могла бы как-нибудь приехать к тебе и тете Кортни. Может, даже покатаемся на роликах вдоль пляжа?

– Это не подростковый сериал! – Я заново сложила свитер. Сэндри велела мне взять один с собой, потому что в самолете может быть холодно.

Тэнни снова села.

– Да я и не умею кататься на роликах… – Она уставилась в пол, и я почти видела кучу чувств, сваленных у ее ног. Она решала, какое из них выбрать и показать мне. – Я не знаю, что буду без тебя делать. Кому звонить, когда все плохо или когда бабушка вытворит какую-нибудь глупость?

У меня защипало глаза. Я не хотела здесь плакать.

– Звони Уайатту или Джессу.

Она поджала губы.

– Не хочу. Я не хочу, чтобы ты уезжала.

Тэнни была не из тех, кто часто говорит о том, чего хочет или не хочет. И я поняла, что это значило, когда она сказала. От ее искренности у меня заболело сердце.

Я села на кровать рядом с ней и обняла за плечи. Мы с Тэнни выжили. Иногда мы были вместе, иногда по отдельности, но всегда словно параллельные линии. Близкие, но не соприкасающиеся.

– Ты будешь по мне скучать? – спросила я, уткнувшись в ее волосы.

Она всхлипнула сквозь слезы и эмоции:

– Думаю, ответ очевиден: нет.

Мы захохотали, но смех был подкрашен нашим горем.

А потом, оставляя меня на крыльце ждать машину, Тэнни сжала мою руку и пообещала никогда не любить Калифорнию.

– Я ненавижу солнце, оно хуже всего на свете. – Я попыталась улыбнуться, произнося это.

Ее лицо приняло угрожающее выражение.

– Ты уж постарайся.

Я смотрела ей вслед, пока она не исчезла из виду. Размытая точка в пейзаже.

У Такера занятия начинались только через месяц, но он решил поехать в Сан-Диего пораньше. Сказал, ему нужно осмотреться в городе, пока не началась учеба, но все знали, что он делал это только для того, чтобы я не летела впервые на самолете в одиночестве. Он пообещал, что Диксон отвезет нас в аэропорт. Не Сэндри, не Бен, не…

Только Диксон! Я не вынесла бы никого другого.

Истон звонил, писал, приходил и громко стучал в дверь. Я все игнорировала.

Он нарушил свое обещание: «Ты и я». Что бы он ни сказал, это уже не имело значения. Это не изменило бы того факта, что мне нужно уехать. А он должен остаться.

Когда открылась дверь машины и с пассажирского сиденья вышел Истон, я почувствовала, как во мне вскипает гнев.

– Эллис! – Он вытянул руки перед собой, словно я была боязливым зверьком, которого он не хотел спугнуть. – Пожалуйста, дай мне сказать только одну вещь.

– Нет, – таков мой ответ.

Я боялась, что мой голос выдаст нечто ценное, если я скажу больше. Я ждала, пока Диксон и Такер выйдут из машины, но они продолжали сидеть – неподвижные предатели. Ладно! Я подошла к машине и дернула за ручку, но Истон прислонился к двери.

– Пожалуйста, выслушай меня!

Так много «пожалуйста».

– Нет.

– У меня не было выбора, – он говорил торопливо, слова сливались друг с другом.

Я закрыла глаза и сосчитала до десяти, скрестив руки на груди.

– О’кей.

– Ты даже на меня не посмотришь?

Я отказывалась. Не могла. Не хотела видеть, что Истон сожалел о том, что случилось. Или не сожалел. Не могла позволить ему увидеть, насколько я сломлена. Моя гордость – это то, что у меня осталось. Посмотрев на Истона, я увидела темные круги у него под глазами – такие же, как у меня, и землистый цвет кожи.

Когда он заговорил, его голос звучал чуть громче шепота на фоне шума машины.

– Не хочу, чтобы ты уезжала вот так.

Я чувствовала, как мой фасад рушится, а у меня нет времени, чтобы сложить его заново. Честные слова вырвались из меня жалостливым криком:

– Я не хочу уезжать.

Его рука потянулась к моей, но я ее отдернула.

– Эллис!

– Попроси, чтобы мне разрешили остаться, – молила я.

– Прости.

Его извинения лишь еще больше распалили мою ярость.

– Если ты этого не хотел, почему согласился?

– У меня… – начал он, но я не могла это снова слушать.

– Если ты скажешь, что у тебя не было выбора, клянусь богом…

– Клянешься богом… Что, Эллис? – В его глазах сверкнул гнев. – Ты не станешь со мной разговаривать? Чем это отличается от того, что происходит прямо сейчас? Тебе, кажется, вообще плевать, что это меня убивает.

Я делаю шаг к нему, стиснув зубы.

– Твоя метафорическая смерть – ничто по сравнению с моим более чем реальным билетом на самолет в один конец.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала.

Мне противны эти слова, потому что они дали мне то, от чего лишь еще больнее: надежду.

– Почему мне нельзя… почему мне нельзя просто остаться?

Почему я спрашиваю? Мне известен ответ. Я только что слышала объяснения Сэндри, и она права. Я сделала то, из-за чего больше не могу называть это место своим домом. Я пересекла черту.

– Почему ты не можешь вернуть все?

Его лицо отражает болезненную борьбу.

– Я к тебе приеду, буду звонить каждый день…

Я отступаю назад, пока не ударяюсь об машину.

– Я этого не хочу. У тебя нет права приезжать ко мне после того, что ты сделал.

– Я ничего не делал.

– Ты сказал ей, что я должна уехать!

– А что мне еще оставалось делать? Нас арестовали из-за твоего отца, и он собирался позволить им отправить нас в тюрьму, потому что ты не можешь позволить ему разбираться с собственным дерьмом!

Он был прав, и от этого я почувствовала себя глупой и маленькой. И одинокой.

Даже Истон не понимал, почему я не могла просто отпустить своего отца.

– Он мой отец.

– Он трус, который хотел позволить дочери взять на себя его вину. Это не любовь!

У меня на глазах выступили слезы, потому что если это не любовь, то я не уверена, что вообще знаю, каково это – иметь родителя, который тебя любит.

Он покачал головой:

– Я мог все потерять.

А я все потеряла. И продолжала терять.

– И, полагаю, потерять меня – не такая уж и большая беда.

– Эй! – Он подходит ближе и притягивает меня к груди. – Эй! Я не могу… Мы со всем разберемся. Это всего год. А потом мы сможем путешествовать и делать то, что хотим, и колледж…

Я вырвалась из его объятий. Все только об этом и говорили: это всего год. Но именно я должна как-то пережить этот год. Мое сердце треснуло, раскололось и разлетелось на части. На осколки столь мелкие, что их невозможно собрать.

– Я не хочу с тобой путешествовать, не хочу поступать в колледж. Я не хочу с тобой разговаривать. Не звони и не пиши мне! – Его лицо исказила гримаса непонимания. – Мы больше не друзья. Больше нет никаких «Ты и я».

На этот раз он не остановил меня, когда я открыла дверь и села в машину. Жужжание кондиционера и молчание Диксона и Такера наполнили мои уши. Я не плакала. Не плакала, пока мы не доехали до аэропорта, пока не прошли контроль, пока наш самолет не оторвался от земли.

Но когда Такер уснул, я достала телефон и перечитала все сообщения, что мы с Истоном отправляли друг другу, со слезами на глазах. Каждое из них было кровоточащим порезом.

И я нажала «Удалить все» – притворилась, будто смогла удалить Истона.

32

32