– Это не одно и то же.

Я слишком зла, чтобы признать себя ханжой. Не могу смотреть ему в лицо. В темные глаза, что умеют читать мои мысли. С Истоном так всегда. Эмоции поглощают все остальное, они сильнее разума, сильнее моей способности к самоконтролю.

– Ты… ты говорил, что мы отправимся путешествовать, – мой голос жалок.

Он напрягается всем телом.

– Эллис, ты не разговаривала со мной целый год.

Он прав. Не разговаривала, но я надеялась, что в глубине души он не сдался, ведь я не сдалась.

– И когда ты собирался мне сказать?

Он прокашливается.

– Я ждал… Я хотел посмотреть, что ты…

До меня не сразу доходит, о чем он говорит, но, когда я наконец понимаю, то не могу в это поверить.

– Ты хотел посмотреть, не останусь ли я?

– Когда ты собиралась рассказать мне? – бросает он в ответ.

Как мы до этого дошли? Почему начали мериться, кто прав или не прав. Говоря на одном языке, не можем понять друг друга.

– Ты вообще не понимаешь.

– Я не понимаю? Не понимаю, что нужен тебе только тогда, когда бегаю за тобой? Нет, я все отлично понимаю, Эллис. Понимаю, что это ты всегда была эгоисткой. И я, как дурак, позволял тебе забирать, забирать, забирать у меня, – он стискивает зубы и тянет себя за футболку, повторяя это «забирать». Как будто я могла забрать у него и футболку.

Я ненавижу такого Истона. Гневную версию парня, которого знала. Это еще больнее, чем слова, чем он и Сара. Чем Нью-Йоркский университет. Его ярость хуже всего на свете, потому что я знаю: он имеет право злиться.

Я обхожу его и иду дальше.

– Что ты делаешь? – спрашивает Истон, но не следуя за мной.

– Ухожу.

Я слышу ехидный комментарий еще до того, как он произносит:

– Сбегаешь из дома?

Он пытается заставить меня почувствовать себя ребенком, но я выбираю правду, которую мы оба ненавидим.

– Я возвращаюсь домой.

Я останавливаюсь. На достаточном расстоянии от него я снова могу собраться с мыслями.

– Не думаю, что мы подходим друг другу. Не собираюсь оставаться здесь и притворяться! – Мое сердце разбито, и мне трудно дышать. – Из такой боли не выйдет ничего хорошего. – Я собираюь в кулак все свое мужество. – Думаю, нам надо просто позволить всему этому между нами закончиться.

Он поднимает глаза к небу, а потом смотрит на меня с покорной печалью, отпечатавшейся у него на лице.

– Все уже давно кончено.

30

30

Я проиграла.

Стоя на переднем крыльце дома бабушки, я смотрю на голубоватый свет телевизора в гостиной и понимаю, что не справилась. С заднего двора доносится шум, наверное, к Джессу пришли друзья, чтобы попить дешевого пива, пока им не наскучит сидеть здесь и они не отправятся в «Таверну».

«Видимо, все хреново, раз ты здесь», – слова моего кузена Эрика звучат как манифест моего поражения.

Прошло всего три дня с тех пор, как я уехала из этого дома с Диксоном, глядя на полные разочарования лица членов своей семьи. Но они ничего не скажут. И почему-то от этого камень, привязанный к моей шее, становится еще тяжелее. Их взгляды отчетливо выражают осуждение и самодовольство, ведь я подтвердила их правоту.

Так случается, когда ты пытаешься положиться на кого-то другого.

Мои легкие наполняются ароматом розмаринового куста бабушки, и я распахиваю дверь.

Бабушка переводит взгляд с телевизора на меня, а потом на сумку у меня в руках.

– А вот и она, – в качестве приветствия произносит она. – Нужно место переночевать?

Переночевать. Конечно.

– Ага.

Она кивает. Больше ничего не спрашивает, поскольку «Почему?» не имеет никакого значения.

– Тэнни у себя в комнате.

Я иду в конец коридора, где всегда останавливается Тэнни. В детстве мы называли эту комнату голубой из-за ярко-голубых стен. В некоторых местах краска уже облупилась, где-то просто была грязной. Бабушка никогда сюда не заходит. Она для детей, так что они и должны наводить здесь порядок. Тэнни лежит на древней двухъярусной кровати, металлической и покрашенной белой краской, без простыней. Мне сложно сказать, являются ли огромная футболка и штаны на ней пижамой или же одеждой, которую ей лень было переодеть.

Она поднимает глаза от экрана телефона.

– Что случилось? – Телефон падает ей на грудь одновременно с моей сумкой, падающей на пол. – Похоже, все плохо.

– Да ничего! – Я плюхаюсь на кровать рядом с ней, и пружины скрипят под нашим весом. Мы лежим вплотную друг к другу и смотрим на планки кровати над нами. Я громко сглатываю в тишине, и она ждет, когда я заговорю.

Вместо этого у меня из глаз брызжут слезы, стекая по вискам на волосы. Мне противно это ощущение, но я не хочу привлекать внимание к своему плачу.

– Эллис, скажи мне, что случилось, или я пойду и сожгу дом Олбри. – Ее лицо серьезно, хоть я и знаю, что говорит она это не всерьез.

– Он поступил в Нью-Йоркский университет.

Она шумно выдыхает.

– Твою мать. Это… потрясающе.

– Ага, потрясающе. – И я правда так думаю. Между всеми теми частями своего разума, что ненавидят его за это. – Это не должно иметь никакого значения. И на самом деле не имеет.

– А почему это должно иметь значение? Ты на него злишься? – Тэнни явно сбита с толку.

– Это на другом конце страны! – Как объяснить, что я хотела, чтобы он выбрал меня и нашу мечту, а не Нью-Йоркский университет? Не Сару. Но даже я сама не предпочла бы себя колледжу. Прекрасно понимаю, какая это для него потрясающая возможность. И не должно иметь никакого значения, что он едет туда с Сарой.

А потом вдруг на лице Тэнни появляется понимание.

– Дело в вашем путешествии! Ты думала, он скажет тебе, что все еще хочет поехать.

– Не только в путешествии. Во всем.

Она откидывается назад и снова берет телефон.

– Если уж на то пошло, ты тоже не рассказала ему о Калифорнийском университете в Сан-Диего.

Но я его наказывала. А ему не позволено наказывать меня. И это совершенно несправедливо.

– Ну теперь все кончено. Это… – Я умолкаю. До меня доходит неотвратимость моих слов.

Тэнни приподнимается на кровати и стонет.

– Вставай, – говорит она мне, – нам нужен бабушкин чай.

– Тэн, – всхлипываю я.

Она перелезает через меняи идет к двери. Мой телефон кажется мне громоздким, когда я достаю его из заднего кармана. Я уже готова написать сообщение Такеру, что не приду завтра на вечеринку Сэндри. Сказать, что мне жаль, но я не справилась, я трусиха, которая не может прийти.

Тут я вижу пропущенный звонок из тюрьмы. Он знает, что я в Индиане. Ему сказала тетя. Или Сэндри. Или даже бабушка. Встреча с ним кажется еще одним делом, на которое мне не хватает мужества. Я не могу пойти на вечеринку и не могу встретиться с папой.

Дверь снова открывается, и Тэн входит с кружкой, на которой написано «Нет плохих дней». Ниже нарисованы дельфин и пальма.

Она протягивает ее мне, и я сразу снова чувствую себя маленькой девочкой. Бабушка готовила всем нам свой знаменитый чай: корица, мед, ваниль и больше молока, чем воды.

Я отпиваю глоток и морщусь.

– Слишком много ванили.

– Бабушка уже спит, и мне не хотелось будить ее из-за твоего… – она взмахивает рукой, обводя меня в воздухе, – срыва.

– Видимо, все плохо.

Я отпиваю еще глоток, и Тэн тянется к моему телефону.

– Твой папа звонил?

– Ага.

Она кивает.

– Ты не спросишь меня, планирую ли я с ним увидеться?

– Ты ничего ему не должна, Эл. Поедешь, когда захочешь.

Прижав кружку ко рту, я пью еще и сглатываю слезы, что продолжают литься.

– И на вечеринку Сэндри ты завтра тоже не пойдешь?

Я вытаскиваю свой телефон у нее из рук.

– А какой в этом смысл?

Она молчит. Я чувствую, как вокруг нее плещется неодобрение, подобно тени.

– Что?

– Я просто удивлена, вот и все. – Она пожимает плечами. – Полагаю, я не осознавала, что ты настолько боишься.

Я пытаюсь разозлиться, но, кажется, в этом слове есть правда.

– Боюсь?

– Все в порядке, Эл. Нет ничего постыдного в том, что ты не хочешь возвращаться к Олбри и не хочешь видеться с отцом. – Кузина берет у меня кружку и отпивает. – Боже, он ужасен!

– Я не улавливаю смысл.

Тэнни вытягивает ноги параллельно моим, и теперь мы сидим лицом к лицу.

– Смысл в том, чтобы ты это сделала, – она глубоко вздыхает. – Такие люди, как Олбри, считают, что такие люди, как мы, всегда сдаются.

– Но это неправда.

– Конечно. А может, и нет.

– Я не хочу идти. Не хочу видеть Истона и всех тех, с кем знакома Сэндри, и ребят из школы.

– И ты не обязана, но ты лучше их всех. Знаю, ты думаешь, они тебя жалеют или смотрят на тебя, как на попрошайку, но ты круче, чем все они, вместе взятые.

Я прикусываю губу.

– Ты должна чертовски гордиться, что тебя приняли в Калифорнийский университет в Сан-Диего. Ты это сделала. Ты должна гордиться, что у тебя есть накопления в банке. Знаешь, сколько у меня денег в банке? Тринадцать долларов. Я даже не могу снять деньги через банкомат! – Тэнни смеется.

Я об этом забыла. О людях, которых смеются над хреновыми событиями. О тех, кто не думает, что на них обрушились небеса, когда что-то вдруг идет не так.