Я заметила потеки туши под ее воспаленными глазами и поняла, что оплошала, не спрятав пирог. Все говорило о том, что меня ждет не студийный фильм с мамой в главной роли. Скорее подпольное издание какой-нибудь чернухи, снятой для отпетых извращенцев.

Мне ничего не оставалось, кроме как пойти в партнерши.

– Не надо, – сказала она, взмахнув дрожащей рукой в мою сторону.

Я откусила пирог.

Она вскрикнула, вырвала у меня тарелку и швырнула ее в раковину с такой силой, что посуда разлетелась вдребезги.

Я перевернула вилку, чтобы дочиста вылизать другую сторону.

Она так же яростно вытащила вилку из моего рта, и один из зубцов рассек мне губу изнутри. Я почувствовала привкус крови.

– Это же пирог. Почему ты так себя ведешь?

– Это не пирог. Это яд, от которого толстеют.

– Ну, зато он восхитительно вкусный.

У нее дернулся глаз.

– Ты думаешь, я не была похожа на тебя, когда мне было столько же лет? Что я не жрала всякий мусор? Да, я так и делала, пока однажды – бам! – Она хлопнула в ладоши прямо у меня перед носом, и я отшатнулась. – Я превратилась в толстуху средних лет, чей муж трахает своего персонального тренера!

– Может, хватит раз за разом рассказывать одну и ту же историю? Все это не имеет никакого отношения к твоему размеру, потому что он все равно бы это сделал. К тому же он больше не твой муж и у его персонального тренера есть имя – Шелли.

Мне показалось, что мои глаза распахнулись вдвое шире, чем у нее. Ананасовый перевертыш у меня в животе попытался перевернуться обратно. Мне было плевать на Шелли. Я ненавидела Шелли. Лживая дрянь, она использовала нашу дружбу, чтобы подобраться к моему отцу. Я не понимала, почему вдруг потерялась связь между моим мозгом и моим ртом, но думать об этом не было времени, потому что мама шагнула назад.

– Как ты могла произнести при мне ее имя?

И тут меня накрыло. Она должна была прийти домой со своего неудачного свидания, увидеть, как я украдкой уминаю свой праздничный пирог, покачать головой и улыбнуться. Она должна была скинуть свои шпильки, схватить вилку и воткнуть ее в тарелку рядом с моей. Мы могли бы вместе посмеяться, поболтать, а когда доели бы пирог, она могла бы обнять меня и сказать, что любит меня и сожалеет обо всех тех случаях, когда позволяла мне думать иначе.

Именно так поступила бы мама Адама. На его день рождения она бы, наверное, наполнила их кухню тортами и обняла его по разу за каждый год его жизни. Она бы не просто говорила ему, как сильно его любит, а показывала бы ему свою любовь снова и снова, и он бы не провел ни одной бессонной ночи, гадая, что с ним не так.