Глава 23.

Глава 23.

Вероника

– Хорошо, Лёнь, поехали в полицию. Я напишу заявление. Только надо соседку попросить присмотреть за Надей, – говорю со спокойной, будничной интонацией, будто всё это – простой список дел.

Но в горле появился узел, он дёргается при каждом слове. Набираю номер и слушаю гудки, как будто они могут вернуть мне спокойствие.

– Лен, привет! Не занята? Мне нужно уехать на часик или два. Сможешь посидеть с Надей?

– Конечно, – быстро отвечает она, и в голосе слышится лёгкая уверенность, которой мне так не хватает.

– Ты моя фея! – говорю и горько улыбаюсь, чтобы прикрыть дрожь в голосе.

Пока ждём няню, Лёня ковыряется в камерах. Что он там ищет – непонятно. Но я не лезу.

Лена приходит почти сразу. В джинсах и футболке, с мокрыми волосами. Похоже, только что вышла из душа.

– Ничего, что я тебя напрягаю? – виновато спрашиваю девушку.

– Брось, я уже соскучилась по Наде. У нас с ней куча дел.

***

Мы с Астаховым едем в отделение. В машине молчим, будто чужие люди. Каждый думает о своём, но между нами чувствуется напряжение.

Жаркий от отопления воздух в дежурной части давит физически. Полицейский в форме за окошком устало поднимает глаза. Его плечи опущены, рядом на столе чашка с холодным кофе.

– Что у вас? – спрашивает ровным тоном, будто подводит итог заранее.

Горло сжимается. Я откашливаюсь, стараюсь заглушить трясущуюся ноту в голосе:

– Муж. Бывший. Преследует.

Парень подпирает подбородок кулаком и смотрит на меня с сочувствием.

– Угрожает? Пьёт? Бьёт?

Мне не по себе от его непрошеной компетентности. А чего я, собственно, хотела?

Похоже, наша история для него обычна, жалкая искра в длинной цепочке жалоб.

– Нет, нет, что вы. Он… Он в моей квартире поставил камеры и следил за мной.

Слова кажутся какими-то… нереальными, бредовыми. Как будто я всё выдумала. Понимаю, что сейчас выгляжу растерянной.

Астахов стоит у окна, капюшон натянут на глаза, такое ощущение, что не хочет быть причастным к тому, что происходит. И замеченным тоже.

Дежурный тяжело вздыхает. Похоже, женщины с семейными разборками и жалобами на мужей ходят сюда регулярно.

– Вы точно уверены, что это он? У вас есть доказательства? – скепсиса в голосе хоть отбавляй.

– Ну а кому это ещё нужно? – озвучиваю очевидное.

Полицейский берёт пустой бланк, протягивает мне в окошко:

– Вот вам бумага, ручка на столе, образец на стене над столом. Пишите заявление.

Растерянно благодарю. Моё место тут же занимает избитый парень, а я отхожу к столу.

Смотрю на Астахова, который читает что-то в телефоне, словно его здесь ничего не качается. Будто случайно зашёл в полицию. Перепутал дверь.

И в голове в этот момент что-то щёлкает: «А откуда Лёня узнал про камеры и так быстро их нашёл? Он ведь бывал в моей квартире много раз. Я давала ему ключи, он ездил в рабочее время, чтобы починить кран, поменять искрящую розетку. А что, если это Астахов следил за мной? Его технических знаний вполне хватит, чтобы установить подобное оборудование».

В этот момент Лёня поднимает на меня глаза и смотрит, не мигая, будто читает мысли.

Делает пару шагов вперёд, отодвигает стул и кивает, приглашая сесть за стол:

– Не будь дурой, Вероника, напиши заявление, и на этом всё закончится.

Но я уже знаю: Прокудин не при чём.

Это

Астахов.

Его выдают бегающие глаза и сведённые скулы.

– Лень, это ведь ты… Ты поставил камеры. Зачем?

Он сглатывает. На его губах появляется кривоватая улыбка – то ли извинение, то ли признание. В глазах что-то ломается и начинает блестеть.

– А сама-то как думаешь? – начинает ровно. – Ты же меня держала на пионерском расстоянии, а мне хотелось проломить стену френдзоны. Я мужчина, Ника, если ты этого не заметила. И люблю тебя. Давно и безнадёжно.

Мир на мгновение замирает. Слова Астахова падают тяжёлым грузом – не обвинение, не попытка оправдаться, а признание, которое ударяет меня прямо под рёбра. Как будто кто-то рукой сжал мою грудь.

Шок не слово. Это электрический разряд, проходящий по всему телу.

Я ощущаю, как ноги слегка подкашиваются, ладони становятся влажными, кожа на шее словно покрывается мурашками. В ушах появляется гул.

Горло пересохло, словно в него насыпали соли.

В голове пустота и одновременно тысяча образов, которые скачут, как животные в клетке

Астахов смотрел на меня? Наблюдал, когда я переодевалась, мыла руки, принимала душ?

Я представляю его глаза у монитора, и по лицу бежит волна жара – стыд, мерзость, тошнота.

– Когда любят, не делают подлостей. Не подходи ко мне больше. Никогда, – вырывается из меня хрипло, как приговор.

Её губы сжимаются. Она подходит так близко, что я вижу как пульсирует артерия на шеее.

Голос Астахова звучит тихо, но с вызовом:

– Ненавидишь?

Почти беззвучно отвечаю:

– Презираю.

Стыд заливает лицо багровой краской. Слёзы обжигают глаза, но не катятся.

Я ведь была там, перед ним голая, уязвимая…

И внутри разгорается холодное, жгучее пламя: злость, обида, ненависть…

Ответ бывшего друга обескураживает:

– Зря. Я бы мог стать тебе хорошим мужем, надёжным и верным. Но ты снова выбираешь своего мудака. Нравится делить его с другими бабами? Давай, вперёд! Посмотрим, как скоро ты снова от него сбежишь, Вероника…

Он разворачивается и уходит быстрым шагом, капюшон глубже натягивает на лицо.

А я опускаюсь на стул. Ноги больше не держат. Обхватываю голову руками, потому что ничего другого в этот момент сделать не могу.

Это какой-то треш…

Ужас…

Как давно моя жизнь превратилась в психологический триллер?

Дежурный, освободившись от очередного потерпевшего, зовёт из окошка:

- Ну что, написали?

- Нет, передумала.

Встаю, комкаю бланк и выбрасываю его в урну.

Кажется, я совершенно не умею разбираться в людях…

Глава 24.

Глава 24.

Назар

Вечер накатывает, как тёплая, но тяжёлая волна. Дом встречает меня тишиной – вязкой, густой, как липкая смола деревьев.

Разуваюсь, стаскиваю галстук – он душит. Не галстук, а удавка. Или… сама жизнь, затянутая тугой петлёй, в которую я зачем-то залез по доброй воле.

Жанна как этот галстук. Красивая, дорогая, обвивающая, пока не начнёшь задыхаться.

Прохожу в спальню. Кровать не заправлена. На прикроватной тумбочке лежит наполовину пустой блистер обезболивающих, стакан с недопитой водой.

В груди ёкает тревога. Что-то не так.

Беру телефон, набираю жену. Долгие гудки, Жанна снова не берёт трубку.

В груди поднимается злость, сжимает горло. Сажусь на кровать, закрываю лицо руками.

Надо что-то решать. Я обещал Веронике.

Две недели – срок, который я сам себе назначил. Две недели, чтобы разрубить этот узел.

После – только бумага с печатью и подписью. Через четырнадцать дней у меня должно быть свидетельство о разводе. Но как сказать Жанне?

Как объяснить, что устал? Что не люблю? Что хочу вернуться к бывшей жене и дочери?

Перед глазами встаёт её лицо. Холодное, с вечной надменной складкой у губ.

Они с матерью обвинят меня в подлости, жестокости, чёрствости, неблагодарности. Эти вопли будет слышать вся Москва, и не факт, что партнёры не отвернутся.

А уж про Ройзмана вообще молчу. Он просил присмотреть за женщинами, и я пообещал…

Экран телефона вспыхивает. Высвечивается фамилия Решетов.

– Привет, Алексей, – мой голос звучит глухо. – Что-то удалось выяснить?

– Привет. Ну… в общем, да. Твоя жена не беременна, Назар.

Две недели назад она была у врача – поликистоз яичников. А сегодня её прооперировали. Она не сможет иметь детей.

На секунду всё вокруг перестаёт существовать. Слова обрушиваются, как бетонная плита.

Только этого не хватало! Не сможет иметь детей…

Встаю, опираюсь рукой о подоконник, смотрю невидящим взглядом в стекло.