Что ж, как я и предполагал, Жанна солгала.
Врала, играла, держала меня у горла.
Но и не сказала, что больна.
– Спасибо, Алексей, – выдыхаю. – Можешь адрес больницы сбросить? Она трубку не берёт.
– Конечно. Сейчас пришлю.
– И сумму напиши. За хлопоты. Ты мне очень помог.
– Хорошо.
Сбросив звонок, хватаю пиджак. Портмоне. Ключи. Телефон. Двигаюсь на автопилоте.
Подземный гараж пахнет бензином и одиночеством. Кроме меня, здесь никого нет.
Аккуратно выезжаю, шлагбаум поднимается медленно, словно не хочет меня выпускать с территории дома.
За стеклом мелькают огни улиц, лица прохожих, светофоры. Всё в молочной дымке мыслей. А они – как рой надоедливых мух, кружатся и кусают.
Жанна, конечно, не любимая женщина, но она человек, с которым я прожил часть жизни. Не прощу себе, если с ней что-то случилось.
Снова звонок на телефон. Втыкаю наушник.
– Назар! – голос Ларисы Петровны дрожит. – Вот не зря говорят, что беда не приходит одна. Жанна в больнице, на скорой увезли. Прооперировали. Чуть не умерла, моя девочка!
Я сжимаю руль так, что белеют пальцы. Ничего нового я не услышал, но противно оттого, что жена позвонила не мне, а матери…
– Почему мне не сообщили?
– Я сама не знала. Мне врач позвонил, какой-то Ильин. Жанна указала мой номер. Сказал, что оба яичника пришлось удалить. Сейчас ждут результаты гистологии.
Как же так, Назарушка? Значит, внуков я никогда не увижу? Володя не дожил, и мне не дожить, на руках не подержать, не понянчить…
Она плачет. Горько, отчаянно, в трубке хлюпает воздух. Раздаётся тихий вой.
А я молчу. Во рту вкус металла, будто кровь.
Почти физически чувствую, как захлопывается железный капкан. С металлическим лязганьем, звоном в ушах, содроганием искалеченного тела.
Слова Ларисы Петровны бьют по мне невидимой плетью: «Внуков не увижу».
Чувствую себя виноватым. Как будто это я сделал Жанну бесплодной.
Если уйду сейчас – буду чудовищем. Если останусь – утону окончательно.
Рука сжимает руль, плечи ломит от напряжения. Сквозь стекло фары режут дождь: он начинается внезапно, мелкий, колючий.
В голове звучит только одно:
И выхода нет.
Но я всё равно еду. Потому что, чёрт возьми, я должен увидеть её и поговорить.
У меня только две недели. Четырнадцать грёбаных дней, чтобы исправить ошибку прошлого и получить шанс на счастье.
***
Двор больницы встречает запахом сырости. Ночь тусклая, вязкая, фонари выхватывают из темноты асфальт и мокрые кроны.
Бросаю машину у крыльца, выхожу под дождь. Воротник тут же промокает, но мне всё равно.
В вестибюле тусклый свет, запах антисептика, кофе и чего-то ещё – больничного, холодного, до боли знакомого.
У стойки сонная медсестра лет тридцати пяти. Полненькая, с круглыми щеками и густыми бровями, не знающими пинцета:
– Вы к кому?
– Добрый вечер. Мою жену сегодня привезли к вам на скорой и прооперировали. Я ничего не знал.
– Посещения закончились.
– Понимаю, – голос звучит хрипло, почти угрожающе. – Но мне нужно убедиться, что с ней всё в порядке.
Медсестра смотрит поверх очков, вздыхает. Назовите фамилию, посмотрю в списках. Она быстро находит Жанну. Да, на третьем этаже в отделении гинекологии. Вам повезло, её лечащий врач сегодня на дежурстве.
Набирает внутренний номер. Через несколько минут из-за стеклянной двери появляется мужчина лет сорока – в белом халате, с измученным лицом.
На груди бейдж: Ильин И.В., хирург.
– Добрый вечер! – здороваюсь поспешно.
– Назар Сергеевич? – уточняет он, протягивая руку. – Да, я оперировал вашу жену.
Киваю.
– Как она?
– Состояние средней тяжести. Операция прошла без осложнений. Мы удалили оба яичника… – он делает паузу, будто взвешивает слова. – Ткани были поражены полностью. Мы отправили материал на гистологию, результаты будут только через пару дней.
Провожу рукой по лицо, будто пытаюсь стереть страх, вину и усталость.
А врач продолжает:
– Мне жаль, но детей у вашей супруги, к сожалению, не будет.
Слова будто снова проходят сквозь меня ножом.
– Она в сознании? – тихо спрашиваю.
– Да. Слабая ещё после операции, но пришла в себя. Я сегодня дежурю, можете к ней зайти. Только недолго, – мягко добавляет врач. – Ей нужен покой. И положительные эмоции.
– Спасибо, – с трудом выдавливаю из себя благодарность.
– Наташа, пропусти Назара Сергеевича, – медсестре.
А потом в мою сторону:
– Наденьте бахилы, накидку, маску и шапочку.
Пухленькая Наташа выдаёт мне стерильное обмундирование в запаянном пакете. Натягиваю на себя всё, что полагается. И получив от медсестры инструкцию на словах, прохожу за стеклянную дверь.
Врач уже ушёл и мне самому придётся искать жену.
Длинный коридор пахнет хлоркой и страхом. Лампочки под потолком мерцают, как в старом фильме.
Я иду по нему почти бесшумно. Поднимаюсь по лестнице. Дверь на третьем этаже с номером палаты приоткрыта.
Внутри полумрак. На тумбочке мигает аппарат, тихо капает система.
Жанна лежит на спине. Лицо бледное, как мел. Щёки впали, под глазами тень. Даже волосы кажутся тусклыми, безжизненными.
Я стою на пороге и не могу сдвинуться с места. Все злые слова, что крутил в голове по дороге, рассыпаются прахом.
Хотел обвинить, крикнуть, вытряхнуть из неё правду…
А теперь просто смотрю. На женщину, что ещё недавно блистала в обществе, красовалась на обложках журналов, слыла иконой стиля, а теперь напоминает серую, безжизненную оболочку от того яркого образа…
Она медленно открывает глаза, будто боится света.
– Назар… – еле слышно, шёпотом. Губы дрожат. По щеке скользит слеза и падает на подушку. Жанна пытается сесть, опирается руками о края кровати, у неё ничего не получается.
Подхожу, осторожно приподнимаю её спину, подтягиваю к изголовью кровати, подложив подушку. Затем беру стул и сажусь рядом.
Лекарство в капельнице почти закончилось.
– Позвать медсестру?
– Не надо, я сама.
Жанна нажимает кнопку на стене. Через минуту в палату входит медсестра.
– А это что у нас за ночные гости, – недовольно кривит губы строгая девица в розовом больничном костюме и шапочке. На лице маска, большие очки, волосы полностью скрыты головным убором. Даже не понять, как она выглядит в реальной жизни.
– Это мой муж, – шепчет бледными губами Жанна
– Мне Ильин разрешил на пять минут зайти, – тут же довожу до сведения медсестры информацию о договорённости с врачом.
Она снимает систему, откатывает к окну.
– Ладно. Только пять минут, не больше, – строго ограничивает меня во времени визита и выскальзывает из палаты.
Сцепляю руки в замок и опираюсь ими на колени. Хочется повиниться перед Жанной неизвестно в чём.
– Я думала, ты не придёшь, – выдыхает она. – Злишься?..
Она ищет мой взгляд, и в этих глазах – усталость, страх и что-то ещё. Слёзы так и блестят на ресницах.
– Злился, – отвечаю. – Очень.
Пальцы сжимаются в кулаки.
– Но сейчас… когда увидел... Не могу.
Молчу. Смотрю, как она комкает в руке простыню, как дрожит подбородок.
Её почти бесцветный, лишённый эмоций, тихий, будто издалека:
– Я боялась тебе сказать. Не хотела жалости. Хотела, чтобы хоть раз… ты посмотрел на меня, как раньше. Не из вежливости, не из привычки…
Чувствую, как эта самая жалость начинает рвать в клочья моё сердце. А оно ведь принадлежит Веронике и Наде. Я не имею права сейчас делить его с другой женщиной.
– Ты выбрала ложь, – напоминаю и ей, и себе, чтобы протрезветь от сочувствия.
– Я выбрала надежду. Хоть какую-то.
Слёзы катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки. Жанна продолжает:
– Когда врач сказал, что у меня почти нет шансов… Я подумала: если ты узнаешь, то сразу уйдёшь. А так… может, задержишься хоть на время.
Закрываю глаза. Каждое слово вонзается под рёбра. Не могу смотреть на её искажённое мукой и болью лицо.