Только начинаю медленно наматывать спагетти на вилку, как дверь открывается, и в зал вплывает знакомый силуэт.
Нина.
Секретарь Прокудина.
– О, все звёзды в сборе! – радостно восклицает она и, не спрашивая, плюхается к нам за стол.
На ней обтягивающее платье цвета морской волны и лакированные ботильоны. На губах слишком много блеска, что добавляет сходства с русалкой или гламурной рыбиной, но её это не волнует.
А волнует совсем иное.
Конечно, Нина – и без сенсации! Когда такое было?
– Девочки, вы не поверите! – она склоняется над столом, как будто сейчас откроет тайну вселенной. – Сегодня с утра приходил устраиваться новый системный администратор. Тридцать шесть лет, холост, симпатичный. Вячеслав Ларюшкин. Прикольная фамилия, да? – хихикает. – Его начальник службы безопасности привёл.
– Ларюшкин? – повторяет Женя, поднимая бровь. – Это как герой из старого советского фильма.
– Ага, только не старый. Такой… – Нина мечтательно прикрывает глаза, – серьёзный, сдержанный, плечи широкие, руки и шея в цветных татуировках. Драконы там, огонь, страсть…
Маша прыскает в чай:
– Ты на всех новых сотрудников так реагируешь.
– Ничего подобного! – обижается Нина. – Просто сказала, что парень интересный.
К столику подходит официантка, и Нина делает заказ:
– Мне то же самое, что и вот этой девушке, – тычет пальцем в мою сторону. Совершенно невоспитанно.
Потом делает театральную паузу, наклоняется чуть ближе:
– А ещё сегодня к генеральному приходил следователь.
– Следователь? – хором переспрашиваем мы.
– Ага! Я им кофе приносила, – гордо сообщает. – И он у меня спросил про Астахова. Бывал ли в кабинете директора без разрешения, мог ли попасть туда вечером, имел ли доступ к компьютеру?
– И что? – спрашивает Юля, затаив дыхание.
– Что-что… похоже, недолго Лёнечке гулять на свободе, – усмехается Нина. – Говорят, тюрьма светит.
На секунду весь стол замирает.
Я чувствую, как к щекам приливает кровь. В голове шумит, а в висках стучит настоящая барабанная дробь.
Нина не замечает моего состояния, продолжает весело щебетать:
– Представляете, прикидывался таким порядочным, честным, а на самом деле свои тёмные делишки обляпывал. Теперь уж точно посадят…
Я молчу. Мне нечего добавить. Я-то знаю, ЧТО такого сделал Астахов и КОМУ он хотел отомстить…
Официантка приносит обед для Нины. Пар из тарелки с пастой поднимается прямо в лицо, но запах вызывает тошноту. У меня.
Нина берёт вилку, нож, потом, будто вспомнив что-то важное, поворачивается ко мне. Глаза блестят, губы растягиваются в лукавую улыбку.
– А вот и ещё одна новость, – говорит она почти сладко, и мне сразу становится тревожно: эта змея сейчас ужалит. – Жена Прокудина попала в больницу.
Воздух застревает в горле.
– Что? – мой голос звучит хрипло, как у человека, которого застали врасплох.
– Ну да, – кивает Нина. – Он ездит туда каждый день. Заказывает обеды в ресторанах, возит цветы. Такой заботливый! Прямо душка. Мне бы такого мужа… – демонстративно вздыхает и берёт салфетку.
Вилка выскальзывает из моих пальцев и громко падает, звякнув о край тарелки и закончив свой полёт на полу.
Звон короткий, но в голове он звучит настоящим выстрелом.
Женя тянется поднять, я останавливаю её жестом.
В груди будто что-то разорвалось – не сердце, а что-то большое, плотное, живое.
Всё разметало, разбросало, раскидало, и не собрать обратно.
Перед глазами всё плывёт. Тошнота накатывает с новой силой.
Маша тихо спрашивает:
– Ника, ты в порядке?
– Всё хорошо, – произношу чужим голосом. – Просто устала.
Нина довольно улыбается и отпивает свой латте, не замечая, что только что загнала нож мне под рёбра.
***
Дорога домой после работы кажется бесконечной. Серый город течёт мимо окон машины, люди двигаются медленно, будто в вязком сиропе.
Я смотрю в отражение стекла и едва узнаю себя. Бледная, усталая женщина, с глазами, в которых потух свет.
Глупо было ждать. Эти две недели ничего не изменят.
Развод, обещания, разговоры – всё это мираж.
Я задыхаюсь от мыслей, от ревности, от стыда за собственную наивность…
Он не мой. Не сейчас. Может, и никогда моим больше не станет.
А вечером…
Вечером случается то, что едва не лишает меня рассудка…
Детский сад в вечернем свете похож на крошечный вокзал. Кто-то уходит, кто-то приходит, шорохи, детские голоса, рюкзачки сложены кучкой рядом с верандой. Дети на вечерней прогулке. Погода хорошая, воспитатели решили вывести погулять малышню. Да и родители заберут быстрее, ведь одеваться не надо...
Иду на территорию, где гуляет наша группа, и ищу глазами дочь. Её нигде нет.
Сердце рвётся из груди. В горле – ком, будто кто-то запихнул мне в рот льняную салфетку.
Толпа детей, все галдят, бегают, воспитатели беседуют между собой. Всё как обычно, но в привычном порядке чего-то нет.
– Где Надя? – голос выходит сдавленным, чужим, не моим.
Милена Александровна моргает, кропотливо вытирая салфеткой лицо другой девочке. Весь её доброжелательный фасад сдвигается в момент, когда она видит меня.
– Ааа, Надя… – в ответ короткое. – Так её уже папа забрал.
У меня земля уходит из-под ног.
Я замираю. Холодной волной по спине: сначала неощутимо, а затем – ползущая, тягучая паника.
В голове картинка: Прокудин, строгие плечи, бегущая навстречу ему Надя.
И тут в груди взрывается ярость – не просто злость, а слепая, острая, режущая ярость: он забрал малышку из детского сада и ничего не сказал мне!
А Милена, дура, отдала!
И следом другая мысль, практически размазывающая меня по асфальту: он и правда решил отнять у меня дочь!
Назар мог нанять адвоката, состряпать какое-то разрешение, использовал связи, подключил опеку, органы правопорядка…
И забрал мою дочь, как будто она вещь.
У страха появился новый оттенок: не просто холод, а звериный ужас, который крутит кишки, сбивает дыхание, заставляет руки трястись.
Паника набирает силу как штормовой ветер. Я подхожу к машине и хватаюсь за дверь, словно за спасательный круг.
Сажусь в салон. Руки трясутся, будто по ним двести двадцать вольт пустили.
Палец на телефоне промахивается, номер или имя показываются смазанно.
Набираю Прокудина и слышу только гудки. Потом отбой, он сбрасывает звонок.
По щекам градом бегут слёзы. Я ничего не вижу на экране из-за этой пелены солёного дождя.
Снова нажимаю вызов. Снова сброс.
Я кричу – не голосом, а звуком, который рвёт из груди: от беспомощности, обиды, от злости на то, что у меня отняли дочь!
Бью кулаком по рулю со всей силы. Попадаю на клаксон, и машина издаёт громкий сигнал.
Ладони горят, зубы вгрызаются в кожу пальцев, чтобы не кричать, не рыдать в голос, не привлекать чужие взгляды.
Тушь течёт грязными ручейками, я размазываю её ладонью и не замечаю.
Несколько минут небытия, и на экране загорается сообщение от Прокудина:
Десять минут для меня целая вечность, которую можно измерить ударами сердца и каплями пота на висках.
Я вытираю слёзы, собираю остатки спокойствия, которые буквально тают в ладонях.
Эти десять минут растягиваются на час или больше.
Я не знаю, куда себя деть: выходить из машины и кричать в небо?
Бежать по лужам в детсад и рвать всех на куски?
Или сойти с ума здесь, в собственном автомобиле, в серой кожаной кабине, где запах обивки теперь горчит?
И вот, наконец, звонок.
Назар…
Глава 26.
Глава 26.
Вероника
Вероника– Что случилось? – голос сначала спокойный, резко становится для меня точкой опоры. Как будто Назар – механик, чья рука должна починить катастрофу.
– Ты… Ты зачем забрал Надю?! – слова выплёскиваются наружу в виде упрёка и мольбы одновременно. – Я же просила… Ты обещал не подходить к ней! Ты… что ты творишь, Прокудин?