– Ты будешь жалеть о каждой секунде, что не провела с ней! – Он хватает меня за запястье. – Я не позволю тебе делать это с собой и с ней. Пошли.

Он разворачивает меня.

– Папа.

Он тащит меня в прихожую.

– Папа!

Я отказываюсь ехать в этот ужасный дом престарелых, чтобы увидеть Хэтти, которая не может ходить без поддержки, Хэтти, которая не помнит даже моего имени, не говоря уж о лице, ее жалкую тень.

– Папа, стой! Я не поеду! – Я плачу и пытаюсь вырваться. Если он посадит меня в машину, клянусь, я выпрыгну при первой же возможности.

– Дезмонд, не надо заставлять ее ехать, если она не готова! – кричит мама с лестницы.

Он не тащит меня, но не отпускает руку.

– В этом вся твоя проблема, Куинн! – Он поворачивается ко мне с влажными глазами, но этой влаги недостаточно, чтобы потушить огонь. – Сидишь здесь и ждешь, пока будешь готова. Ты никогда не будешь ни к чему готова! Не можешь выбрать место, где жить. Не можешь выбрать специальность. Не можешь поднять задницу и навестить свою умирающую бабушку. Она умирает, Куинн! А ты сидишь тут, будто она будет жить вечно.

Он отпускает мое запястье.

– Не реви потом, что она умерла, а ты так и не съездила к ней.

Он выскакивает в прихожую, мама бросается за ним.

Я трясусь, словно во время землетрясения, глядя на гостиную, пока всё не расплывается в сгусток мутных пятен.

Взявшийся на кухне будто из ниоткуда Картер успевает подхватить меня, прежде чем я сгибаюсь напополам. Я не знаю, когда он спустился и как много успел услышать, но благодарна, что он здесь.

Мое дыхание сбивается. Я всхлипываю, уткнувшись в его черную футболку. Я не просто плачу. Я плачу навзрыд. Я никогда ни перед кем не рыдала. Сомневаюсь, что после этого он всё еще будет считать меня красивой.

Мама догоняет отца у двери.

– Клянусь, Дезмонд, мне всё равно, в чем тут дело. У тебя нет права так с ней разговаривать!

– Она будет жалеть об этом до конца своей жизни. И из-за чего? Из-за того, что боится увидеть, что Хэтти изменилась?

Мама говорит:

– Хэтти всегда была сильной. Куинн не знает, как смириться с тем фактом, что она может быть какой-то еще.

– Это не оправдание. Я не могу просто сидеть здесь и смотреть, как она теряет свое время! – его голос надламывается на слове «время». Потом дверь с треском захлопывается.

Вокруг становится тихо, если не считать мои всхлипывания. Картер отодвигает мое лицо от своей футболки. Он вытирает мне щеки. Я едва могу видеть сквозь слезы, но различаю его приподнятые брови и округлившиеся глаза.

Сзади к нам подходит мама. Картер встречается с ней взглядом и делает пару шагов назад, чтобы уступить ей свое место передо мной.

– Картер, – говорит она, глядя мне в глаза, – иди в кабинет. Куинн поднимется через минуту.

Я наблюдаю за Картером через ее плечо, вытираю слезы, мой взгляд проясняется. Он отступает назад, но смотрит на меня так, словно не хочет уходить. И я не хочу, чтобы он уходил. Я смотрю на маму. Она хочет поговорить о том, что только что случилось, но я хочу пойти наверх, съесть свой суп с чеддером и брокколи и посмотреть с друзьями скучный фильм.

– Мам, я в порядке, – произношу я, встречаясь с ней взглядом. Провожу ладонями по лицу.

– Куинн, – она хмурится, – твой отец перешел черту…

– Может, мы поговорим попозже? Прямо сейчас я хочу только… – я указываю на лестницу у нее за спиной. – Нам нужно готовить проект.

Она раздумывает, изучая мое лицо, потом кивает.

– Ладно, милая. Поговорим потом.

Я обхожу ее и иду за Картером вверх по лестнице.

В воздухе висит напряжение, но чем выше мы поднимаемся, тем больше расслабляются мои плечи и тем меньше мне кажется, что я должна извиниться перед ним за то, что он видел.

Полагаю, у нас нет идеального места, чтобы посмотреть этот фильм. У Картера дома мало что есть – ни родителей (которых я бы хоть раз видела), ни проигрывателя, чтобы включить фильм. У Одена дома его мать, которая не сможет оставить нас в покое на время, достаточное, чтобы посмотреть фильм до конца. У меня дома мои родители, которые вечно ругаются, и рыдающая дочь, из-за чего мы не можем даже начать смотреть этот фильм.

Но мы все знаем, что дома каждого из нас не идеальны. И мы понимаем друг друга. Я вижу это в том, как Оден лежит на моем диване, свернувшись калачиком, положив ноги на подушки, словно он уже бывал здесь прежде. В том, как Картер ставит на стол еду и передает нам наши заказы, как будто в том, что сейчас случилось, не было ничего нового, удивительного или странного. Что шокирует, особенно после того, как он видел меня в самом моем уродливом виде. Я не могу поверить, что он не убежал, вопя, увидев меня такой.

– Ты готова, Джексон? – спрашивает он, поднимая на меня взгляд.

Боже, его футболка, наверное, до сих пор мокрая.

– Я пойду приведу себя в порядок, – я бегу по коридору в свою ванную, переодеваюсь в самую удобную пижаму, умываю лицо, увлажняю волосы и собираю их.

Я выгляжу уже лучше. Не идеально, но лучше.

Когда я возвращаюсь в кабинет, они уже доедают свою еду. Я сажусь на подлокотник дивана, кладу ноги на подушки и включаю фильм.

Он скучный, как и ожидалось, и после всего того, что было прошлой ночью, а также после обширного количества еды из «Джейсонс Дели», поглощенного нами, не проходит и получаса, как мы все трое засыпаем.

Когда я просыпаюсь, фильм уже закончился. Не думаю, что хоть кто-то из нас сделал полную страницу записей. Проигрыватель показывает меню диска, навязчивая президентская музыка заглушает храп Одена.

Я поднимаю голову. Оден лежит, вытянувшись, на другой половине дивана, с откинутой назад головой и открытым ртом. Картер сидит рядом со мной, положив голову назад и наклонив ее ко мне, с закрытыми глазами.

Мои ноги лежат у него на коленях. Я опускаю голову на диванную подушку, уставившись в экран телевизора, наслаждаясь его теплом и близостью к нему.

Но мне этого мало. Я поворачиваюсь на другой бок, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, мои колени прислоняются к его животу. Одна его рука ложится мне на бедро, вторая на голень, но его глаза всё еще закрыты. Я смотрю на его пухлые губы, мостик широкого носа, место, где должны быть ямочки на щеках.

А потом он открывает глаза. И смотрит прямо на меня, спокойно, не произнося ни слова. В наших взглядах понимающее признание. Его руки на моей коже становятся тяжелыми. И мне становится жарко. Меня бросает в пот. Эти пижамные брюки довольно плотные, но жар его тела пронизывает меня сквозь них.

Я снова обдумываю все способы поцеловать его, но, прежде чем я успеваю уговорить себя хоть на один из них, он произносит глубоким сонным (сексуальным) голосом:

– Ты храпишь во сне.

У меня вытягивается лицо.

– Кажется, ты спутал меня с Оденом.

– Я знаю, что я слышал, – улыбается он, сжимая мою голень.

Мои щеки горят. Я убираю ноги с его колен и сажусь.

– Я не храплю.

– Откуда ты знаешь?

Я вытягиваю руки над головой, зевая. Когда я поворачиваюсь к нему, он беззастенчиво пялится на мое тело.

– Просто знаю! – Я встаю, поправляя футболку. Потом оглядываюсь через плечо, обходя диван. Он всё еще наблюдает за мной.

Спускаясь вниз по лестнице, я слышу, как он идет за мной.

Глава 17 То, что я никогда не сделала бы, если бы мой дневник остался у меня

Глава 17

То, что я никогда не сделала бы, если бы мой дневник остался у меня

Дверь на патио закрывается за ним.

– Хочешь поговорить о том, что произошло?

Я предполагаю, что он говорит о ссоре моих родителей, моих уродливых рыданиях и Хэтти.

– Нет.

Он окидывает взглядом мебель на патио позади меня, потом снова смотрит мне в глаза. Он щурится, хотя солнце уже светит не так ярко. Облака поглощают свет, придавая всему вокруг серый оттенок. Похоже, будет дождь.

– Но спасибо, что успокоил меня. Ты не обязан это делать.

Я чувствую себя маленькой, глядя на него снизу вверх. На него, как обычно, держащего руки в карманах. Он не смотрит на меня.

Я подхожу к качелям Хэтти, он следует за мной и садится рядом.

– Знаешь, хоть она и изменилась, она всё еще твоя бабушка. Не наказывай ее за то, что она больна.

– Я ее не наказываю! – Я резко разворачиваюсь, упираясь локтем в его бок.

– Но ты не можешь принять, что она стала другой, – спокойно произносит он.

Я долго смотрю в его глаза и заимствую немного его спокойствия. Потом оглядываю наш двор, облачное небо, зеленую траву, дорожку, ведущую к бассейну. Немного погодя я говорю:

– Просто тяжело наблюдать за тем, как человека, которого ты любишь, у тебя на глазах забирает болезнь. – Он поворачивается ко мне с печальным видом. Я похлопываю по сиденью. – Знаешь, они принадлежали ей.

– Ох! – он тут же вскакивает. – Я…

– Нет, сиди! – Я, не задумываясь, беру его за руку, но сразу же отпускаю. – Здесь она рассказывала мне все свои истории.

Он осторожно садится обратно.

– Расскажи мне одну из них.

– Ладно, – я улыбаюсь и с воодушевлением поворачиваюсь к нему: – Когда Хэтти была ребенком, ей приходилось ходить в школу пешком. И идти нужно было несколько миль. Я не знаю, сколько именно, но много. И вот как-то раз один из соседских мальчиков решил подраться с Хэтти и ее братом, когда они шли в школу.

– Из-за чего? – озадаченно спрашивает Картер.

– Понятия не имею! Но в те времена люди иногда дрались просто от скуки.