Я вспоминаю, как он сидел у меня в комнате и предположил, что я бы выкрасила стены в светло-голубой, как заявил, что знал, что это мой любимый цвет, потому что он просто очень наблюдательный. Наблюдательный, мать его!

Что было по-настоящему? Было ли в нем хоть что-нибудь настоящее?

Когда урок заканчивается, миссис Хендерсон подзывает меня к своему столу. Она спрашивает меня о пропусках. Я показываю ей справки о днях колледжа, и она дает мне задания, чтобы я наверстала пропущенное.

На математике всё еще хуже. Ребята на этом уроке обсуждают историю с Колумбийским университетом.

– Где ты будешь учиться, Куинн? В муниципальном колледже Остина?

– Она не сможет туда поступить. Не будь идиотом.

Я отсидела всего два урока, а мне уже так хочется снова сбежать отсюда. Но я и так сильно отстаю. Изо всех сил стараюсь быть сегодня на виду, не показать себя снова трусихой, не сбежать, как я всегда это делала.

Я отсиживаю третий и четвертый уроки, не видя Картера. Я благодарна, потому что, кажется, начинаю, пожалуй, привыкать к этой новой нормальности. Я съедаю свой ланч на улице в одиночестве, потому что Ливви ходит на второй ланч.

Я смотрю на деревья и погружаюсь в единственное, что меня успокаивает – воспоминания о Хэтти, об одном случае, когда я сделала что-то по-настоящему храброе и безрассудное. Мы тогда поехали купаться, несмотря на темные тучи. И ожидался не просто дождь – мы ждали торнадо. Но я хотела купаться, а Хэтти не видела причины не поехать.

Она тогда сказала:

– Ну, раз уж мы здесь, почему бы не сделать то, зачем мы приехали, – Хэтти вышла из «Гатора» и пошла к крутому берегу залива.

– Подожди, Хэтти, что ты делаешь?

Она обернулась, улыбаясь.

– Малышка, я туда не собираюсь. Если я прыгну, это будет последнее, что я сделаю.

Я вышла из «Гатора» и встала рядом с ней. Вода сверху казалась неподвижной и спокойной.

– Прыгай, трусишка! – смеясь, она толкнула меня в плечо.

– Хэтти! – взвизгнула я, отскакивая назад. Она всегда вела себя как ребенок. Я скрестила руки на груди. – Отвернись!

– Девочка, что бы у тебя там ни было, поверь мне, в свое время у меня там было в десять раз больше.

Я взглянула на ее хрупкую фигурку, вся в сомнениях.

– Откуда, по-твоему, у тебя такие формы?

– От мамы?

Она рассмеялась.

– Твоя мамуля милая, но она же плоская как доска. Твоя задница досталась тебе от меня, солнышко, – она обошла меня, шлепнув по попе по пути к гатору.

Я стянула с себя ботинки, носки, футболку и шорты, аккуратно сложила на земле. Молния расчертила небо. Грянул гром. Я оглянулась на Хэтти, сидящую в накрытом гаторе.

– Вперед.

И я побежала к нагнувшемуся дереву. Это было дерево, склонившееся над водой, словно созданный самой природой трамплин для прыжков в воду. Хэтти привязала к середине ствола качели из шины, свисавшие над водой. И во время прилива качели наполовину погружались в воду – это я любила больше всего, потому что могла сидеть, болтая ногами в воде.

Когда я взобралась на ствол, начал моросить дождь. Я бросила взгляд вниз на воду. Поднялся ветер, и течение ускорилось.

– Хэтти, нам, наверное, лучше вернуться!

– Если ты боишься, можем поехать обратно. Если с тобой что-то случится… я не смогу прийти тебе на помощь.

Это была правда. Мне не на кого было надеяться. И мы никому ничего не сообщили, прежде чем уехать. Из нас двоих наиболее ответственной всегда была я. Хэтти выросла в другое время, когда то, что тебя не убивало, делало тебя сильнее. Так что прыжок в бурную воду мог либо унести меня, либо сделать сильнее.

Я посмотрела на темное небо, потом снова на Хэтти, сидящую на пассажирском сиденье «Гатора». Хэтти сделала бы это, если бы могла, особо не раздумывая. Я спустилась по веревке до шины. Села, чтобы отдышаться, а дождь становился всё сильнее. Потом я встала на шину, держась за веревку, и начала раскачиваться изо всех сил.

– Ууу! – кричала я ветру, подставляя рот и глаза под капли дождя.

Я чувствовала свою жизнь у себя в руках, словно я не могла умереть – не тогда, когда я так хочу жить. Не тогда, когда я так сильно люблю жизнь.

И я прыгнула.

Когда я вхожу в кабинет мистера Грина, парта Картера пуста. Мои глаза инстинктивно находят Дестани. Она встречается со мной взглядом, прежде чем снова опустить глаза. Никаких самодовольных улыбок. Ничего.

Когда я только перестала с ней общаться, я думала, что однажды мы открыто поговорим о расах. Я думала, что когда-нибудь смогу ее простить. Быть в неведении простительно. А это – нет. Между нами всё кончено.

Оден здоровается со мной, когда я сажусь. Я поднимаю взгляд и выдавливаю улыбку. Потом Картер молча садится рядом со мной. Его запах атакует меня и дыру в моем сердце.

Мистер Грин подходит к нашим партам.

– Вы трое много пропустили, – он выглядит расстроенным. – В пятницу мы просмотрели постановки, победителей и проигравших. Вчера мы выбрали конспирологические теории, а еще у нас был тест. Вы можете пройти тест сегодня после уроков, завтра утром либо завтра после уроков. После этого вы получите ноль.

– Да, сэр, – отвечает Оден.

Мы с Картером молчим.

Весь оставшийся урок мистер Грин читает лекцию. Я пытаюсь сосредоточиться на нем, а не на отвращении, которое я испытываю к Картеру. Он знал, что мой дневник очень личный, но ему хватило наглости прочитать его целиком. Не несколько случайных страниц, а целиком.

Когда до конца урока остается десять минут, мистер Грин разрешает нам написать наш сценарий. Но я и рта не могу открыть, как и Картер.

– Ваши предположения, кто мог бы сыграть Кеннеди? – Оден обеспокоенно смотрит на нас двоих.

Мы ничего не отвечаем.

– Я хочу быть правительством.

Меня так и подмывает спросить его: «Всем правительством целиком, Оден?», но я молчу.

– Знаете, – со вздохом произносит Оден, – я сегодня разговаривал с Оливией.

Я поднимаю голову. Картер тоже.

– Я позволил ей объяснить, почему она меня отвергла. И теперь чудесным образом мне стало намного лучше. Мои чувства задеты, не поймите меня неправильно, но теперь я знаю, что ее отказ больше связан с ее прошлым, чем непосредственно со мной.

Кажется, что он пытается убедить меня поговорить с Картером, и мне это не нравится.

Раздается звонок. Мы так и не решили, кто будет играть Кеннеди или «правительство», так что мы по-прежнему отстаем. Оден вздыхает, собирает свои вещи и уходит.

Я в спешке хватаю учебники, потому что не хочу выходить из кабинета вместе с Картером. Но, хоть мне и удается выскочить первой, он нагоняет меня в коридоре.

– Куинн, – говорит он, беря меня за руку. Я едва не шиплю от его прикосновения. Он поднимает руки вверх. – Прости! – Но он продолжает идти рядом со мной. – Я хочу извиниться. Я вторгся в твое личное пространство и легкомысленно воспользовался твоим доверием.

Дыра болит и пульсирует.

Мы уже у выхода, и он придерживает передо мной дверь. Потом мы вместе идем к парковке, обходя группы школьников. Тем не менее он держится рядом со мной.

– И еще я хочу извиниться за то, что не пытался понять твои чувства и пытался приуменьшить значение того, что я сделал с тобой. Я поступил ужасно. Это было не просто неуважительно, а жестоко и… гадко.

Должно быть, поэтому я и чувствую такое отвращение.

– Но я готов сделать что угодно, чтобы загладить свою вину перед тобой. Я хочу вернуть твое доверие и думаю, что единственный способ для этого – полностью раскрыться перед тобой.

К этому времени мы уже доходим до машины. Я открываю заднюю дверь и закидываю учебники и рюкзак на заднее сиденье.

– Я должен быть предельно откровенным, обнажиться перед тобой, – он поспешно объясняет: – Не физически, а эмоционально, как я заставил тебя открыться передо мной.

Я смотрю на тротуар между нами. Его тело загораживает от меня водительскую дверь. Я хочу обойти его, сесть в свою машину и уехать.

Он, должно быть, читает мои мысли, потому что тут же отходит и открывает мне дверь.

– Потому что сегодня я осознал – именно это я и сделал с тобой. Я вынудил тебя обнажиться передо мной прежде, чем ты была к этому готова. И мне ужасно стыдно за то, что я натворил.

Мои глаза теплеют. Как ему это удается? Как он укладывает в слова именно то, что я чувствую сегодня весь день? Мне никак не удавалось понять, почему я испытываю такую злость и отвращение, и вот оно. Всё именно так.

– Я хочу дать тебе это, – он лезет в карман штанов и достает свернутый тетрадный лист. Эта бумажка выглядит опасно, как и всё, чего я сейчас не хочу, но всё, в чем я нуждаюсь.

Я обхожу его вытянутую руку, сажусь в машину и закрываю дверь.

– Пожалуйста, Куинн, – он стучит в окно. – Я не жду, что после этого ты со мной заговоришь. Ты даже не обязана это читать. Просто возьми, пожалуйста.

Я смотрю вперед, сопротивляясь желанию взглянуть на него. Мне любопытно, что там. Он сказал, что хочет быть со мной настоящим. Что, черт возьми, может быть на этой бумажке?

Меня особо не нужно убеждать. Даже сопротивляясь, я знаю, что сама себя изведу, если не возьму ее. Я опускаю стекло, хватаю свернутый лист и сразу же поднимаю стекло, чтобы он не успел сказать что-нибудь еще, из-за чего я захочу простить его. Моя решительность уже покидает меня, я чувствую.

Он медленно отходит от моей машины, засунув руки в карманы, потом поворачивается и идет к автобусной остановке. Я смотрю на него в зеркало заднего вида, пока не открывается пассажирская дверь и в машину не прыгает Ливви.