Я вижу обожание в ее взгляде. Они через многое прошли вместе. Я даже представить не могу, каково это – иметь дело с караваном мужчин, встречающихся с моей мамой, в то время как некоторые из них (и похоже, что большинство) оказываются настоящим дерьмом.
Она говорит, продолжая медленно ехать вперед.
– Мне жаль, что твой отец всё это продал. Это настоящее сокровище.
– Ага, – я щурюсь от лучей солнца, пробивающихся сквозь кроны деревьев.
– Ну так… Почему бы тебе не съездить к ней?
Вопрос тяжелый. Ответ еще тяжелее. Но здесь, рядом с ней, я почему-то чувствую себя в безопасности. И я всё еще на волне адреналина. Мне кажется, что я могу делать что угодно, даже говорить о Хэтти.
– Мои родители решили поместить ее в дом престарелых не просто так. Она то и дело паковала все свои вещи, свою одежду, картины – она всегда снимала картины со всех стен, складывала их в пикап и уезжала в случайном направлении. Мы искали ее часами. Она оставляла включенными газ, воду. Как-то затопила ванную. Загружала одеждой стиральную машину, но не включала ее. А если вспоминала, что надо включить, потом забывала развесить на просушку. К тому времени, как мы до нее добирались, одежда покрывалась плесенью. Она больше не могла о себе заботиться.
– Представляю, как тяжело было это видеть.
Я киваю, глядя на проносящиеся мимо деревья.
– Я помню свой последний разговор с ней. Она попросила меня сходить к ней комнату и принести одеяло, потому что она замерзла. Она велела мне взять голубое одеяло из шкафа, а не то, что лежит на постели, потому что там спит ребенок. – Я смотрю на Оливию и качаю головой. – Я проверила ее кровать, и, конечно, там не было никакого ребенка. Я вернулась к ней и спросила, о ком она говорит, и она ответила: «О малышке Куинн».
Ливви ежится.
– Я сказала: «Так Куинн – это я», а она такая: «Да, я знаю, что ты Куинн». Она выглядела такой растерянной. Я пошла за одеялом, а когда вернулась, она спросила меня, не разбудила ли я малышку, – я прикусываю губу. – Это было уже слишком. Я не могу даже представить, какая она теперь.
– У меня никогда такого не было, – честно признается Ливви, – и я не могу притворяться, что понимаю, как тебе тяжело, но одно я знаю наверняка: ты больше не можешь это откладывать.
– Я знаю, – отвечаю я. – Но как будто чем дольше я жду, тем тяжелее становится, потому что я знаю – она злится на меня за то, что я не приезжаю ее навестить.
– Лучше съездить к ней, пока она злится, чем упустить возможность вообще когда-нибудь ее снова увидеть. – Ливви смотрит на меня, потом снова на тропу. – Кроме того, если ты расскажешь ей, что твой отец продает ее землю, может, она сможет его остановить.
Я смотрю на нее округлившимися глазами.
Она с улыбкой пожимает плечами.
– Знаешь, я надрала бы своему сыну задницу, если бы он только попытался продать что-то настолько же красивое, принадлежащее мне.
– О боже, Ливви! – Я смеюсь со слезами на глазах. – Ты абсолютно права. Она бы
– Ага. Поехали расскажем его мамочке, что он натворил!
Мы выезжаем из леса на открытую сельскую дорогу. Я делаю глубокий вдох при виде дома Хэтти. Когда мы паркуемся под навесом, я достаю свои вещи, лежащие сзади, и одеваюсь.
– Может, зайдем в дом, а потом поедем обратно?
Она смотрит на меня с добротой в карих глазах.
– Конечно.
Мы поднимаемся на крыльцо, и я замираю, глядя на ключи в своей руке. Ключи Хэтти. Когда дверь открывается, я чувствую знакомый запах – перечной мяты и табака. Шкафа с нашими фотографиями за стеклами больше нет. Газетница, холодильник, газовая плита, солонка в виде рождественской елки. Остались только каркасы кроватей и матрасы в спальнях.
Я помню, как тут всё было. Кресло Хэтти у окна, а напротив него – диван. Рядом с телевизором Хэтти поставила шкаф, чтобы видеть наши лица – мое, папы, мамы и дедушки. Папа говорил, что после смерти дедушки она сильно изменилась, но я знала только эту Хэтти.
Мы запираем дверь и идем к машине. Солнце уже клонится к горизонту, когда я оглядываюсь. Это место было бы сложнее покинуть, если бы тут по-прежнему бурлила жизнь, но сейчас здесь уже ничего нет, включая Хэтти. И даже ее части тоже исчезают. У меня осталось мало времени. Мне нельзя терять ни секунды.
По словам Ливви, в доме престарелых пахнет, но не так плохо, как могло бы.
Мы подходим к стойке регистратуры и спрашиваем, можно ли увидеть Харриет Джексон. Медсестра спрашивает мое имя и паспорт. Ливви приходится остаться у входа.
– Ты сможешь. Ты воин.
Но сейчас я совсем не чувствую себя воином. Мне кажется, меня вот-вот стошнит.
Медсестра ведет меня по коридору, открывая двери своей карточкой. Чем дальше мы идем, тем более неровными становятся мои шаги. Моя левая нога шагает дальше, чем правая. Мы доходим до конца коридора, и медсестра открывает дверь в следующий. В этом коридоре мне уже легче дышать. Он меньше похож на больничный и больше на отельный, с ковровой дорожкой на полу и приглушенной подсветкой.
Медсестра останавливается перед дверью с номером 1243, стучит, после чего открывает своей карточкой. Потом заглядывает внутрь.
– Мисс Хэтти, к вам посетитель.
Когда я слышу голос бабушки, у меня внутри всё сжимается. Ее голос звучит иначе. Слабее.
– Мой сын уже приходил ко мне сегодня.
– Да, мэм. А теперь здесь ваша внучка, – медсестра распахивает передо мной дверь.
– Моя внучка? Куинн? – спрашивает Хэтти. – Моя Куинн?
Мои легкие начинают раскрываться и сокращаться быстрее от звука ее голоса, произносящего мое имя.
Я вбегаю в комнату. Здесь огромная кровать, арочные дверные проемы, чистые гранитные столешницы, гостиная зона с телевизором, закрепленным на стене.
Бабушка сидит на стуле, выискивая меня глазами. Она выглядит иначе. Маленькая, хрупкая, ее кожа потемнела еще больше, и на ней прибавилось морщин, а седые волосы стали реже. Хэтти упирается костяшками пальцев в подлокотники, словно готова встать, но, видимо, не может сделать это сама. Она кажется такой маленькой. Просто крошечной.
– Хэтти, – шепчу я.
– Куинн, – она улыбается, и я подбегаю к ней. Наклоняюсь, обхватывая руками ее шею, и она гладит меня по спине.
Я отстраняюсь, потрясенная тем, какой слабой она стала. Она не пережила бы и одного катания по лесам, не смогла бы нагнуться за овощем в огороде.
– Я так скучала по тебе, Хэтти.
– Скучала? Мы же виделись только вчера, когда ездили в лес, – она улыбается, а я не могу заставить себя улыбнуться в ответ. Она была самым здравомыслящим человеком из всех, кого я знала, пока разум не начал ее подводить. Но, по крайней мере, я присутствую в выдуманных ею фантазиях.
Бабушка не может сосредоточить взгляд ни на мне, ни на чем-то еще. Она смотрит на телевизор на стене, а я сажусь на диван поближе к ней. Я не знаю, что ей сказать, о чем с ней разговаривать. Она просто смотрит на мир, что крутится вокруг нее, потерянная в своих воспоминаниях.