Оливия смеется, откидывая голову назад.

– Хэтти отметила дерево, чтобы мы знали, где тормозить.

Солнце едва пробивается сквозь кроны деревьев, но воздух вокруг удушающе жаркий. Я прибавляю скорость, чтобы нас обдувало ветром, но мы уже подъезжаем к знакомой развилке на тропе. Я поворачиваю направо, и Оливия не задает вопросов. Пока я медленно еду, она фотографирует лес.

– Здесь просто потрясающие виды. Твоя бабушка – владелица этой земли? – спрашивает она.

– Была, – я тяжело сглатываю. – Так, сейчас будет сильно трясти. Держись!

Она убирает фотоаппарат и хватается за ручку на двери. Тропа стала уже и ухабистее, чем я помню. Мы наезжаем на большую колдобину, и я прикусываю язык.

– Черт, – шиплю я, глотая кровь.

– Может, не надо… – голос Оливии дрожит, как перфоратор. – Может, тебе стоит притормозить.

Мы поднимаемся на холм, и у его подножия я замечаю семью оленей.

– Смотри!

Она охает.

– Они прекрасны! Можно мы остановимся и я их сниму?

– Возможно. – Но я еду слишком быстро, а холм намного круче, чем я помню. Я жму на тормоз, но мы уже на полпути вниз. Олени бросаются прочь, чтобы спасти свою жизнь.

– Куинн! – вопит Оливия.

Я изо всех сил пытаюсь удержать руль, кажется, глаза сейчас выскочат из орбит.

Мы визжим, мчась к крутому повороту, последнему повороту. Мы пролетаем его так быстро, что я не могу поверить, что мы не перевернулись. Я бью по тормозам как раз вовремя, в нескольких дюймах от обрыва.

Ливви поворачивается ко мне с открытым ртом, ее продолговатые глаза теперь такие же круглые, как мои. И вдруг заливается хохотом как сумасшедшая, держась за сердце. Мои губы расплываются в улыбке, и я тоже смеюсь.

– Куинн, ты вошла в этот поворот, как будто мы в «Марио Карт»[9].

Я смеюсь еще громче, едва не задыхаясь.

– Мне на секунду показалось, что я Луиджи на Радужной дороге.

Я ловлю ртом воздух.

– О нет, нет, нет! Мы определенно были на Лугах Му-му!

Она с удивлением поворачивается ко мне.

– Точно, ты права!

Я вскидываю руки ко лбу, пытаясь восстановить дыхание.

– Но глянь туда, – говорю я, уставившись на место для купания – такое же голубое и чистое, каким я его помню. Зеленые деревья кажутся еще зеленее, и склонившееся над водой дерево с привязанной к нему шиной по-прежнему здесь.

– О, – вздыхает Оливия, – здесь даже лучше, чем я ожидала.

Я улыбаюсь, когда она выходит, доставая фотоаппарат. Она снимает воду, деревья, меня, сидящую в гаторе. Я поднимаю взгляд на небо: ни единого признака дождя. Это немного расстраивает. Купание под дождем в тот день с Хэтти – лучшее мое воспоминание.

После того как я прыгнула, вода попыталась украсть меня. Утащить на дно. Вынудить меня бороться. Я испугалась, но не стала бороться. Я позволила ей нести меня. И спустя какое-то время вода обняла меня, укачала и подняла на поверхность. Когда я смогла сделать вдох, сердце бешено заколотилось у меня в груди и я чувствовала себя более живой, чем когда-либо.

Хэтти стояла у края обрыва, высматривая меня.

Я крикнула ей:

– И кто теперь трусишка?

– Девочка! – крикнула она, вытирая лицо. – Я думала, что потеряла тебя.

– Ты от меня так легко не избавишься! – Я смахнула с лица капли дождя.

Уперев руки в бедра, она сказала:

– Давай вылезай оттуда. Поехали домой. Твой отец убьет меня, если узнает.

Она была напугана. Я слышала это по ее голосу. И я никогда еще не слышала такого голоса. Она боялась не моего отца – она боялась потерять меня.

Я поплыла обратно к берегу, и, когда вылезла из воды, мои силы были на исходе. Я распласталась в грязи в промокшем белье под осыпающими меня крупными каплями дождя. Хэтти стояла под дождем вместе со мной.

– Твоя очередь, – пошутила я.

– Малышка, не могу поверить, что ты это сделала.

Я пожала плечами, протирая глаза.

– Наверное, я больше похожа на тебя, чем ты думала. Я не отступлю, если мне бросили вызов.

Хэтти покачала головой.

– Что за херня, да я никогда и не сомневалась, что ты такая же, как я. Я и так это знаю.

Хэтти знала. Она всегда знала, что я такая же, как она. Но, кажется, я успела забыть об этой своей стороне, что была такой храброй.

Пока Ливви фотографирует склонившееся дерево, я выхожу из «Гатора».

– Ты здесь раньше купалась? – спрашивает она, не сводя глаз с дерева.

– Раньше? – Я срываю с себя футболку, скидываю обувь и брюки. Прохожу мимо нее к склоненному дереву – в ярко-розовых трусах и синем бюстгальтере, босая и бесстрашная.

– Черт, да, – говорит Оливия, снимая меня, пока я взбираюсь на середину ствола. Потом я спускаюсь по веревке и раскачиваюсь на шине, как тогда. – Ты богиня, – говорит Оливия, – воин.

Она права. Я воин. Я встретила свой список с поднятой головой. Я вступила в схватку за свою свободу. Я прекратила позволять Дестани и Джие третировать меня. Я рассказала родителям о Колумбийском университете. И теперь я здесь. Я снова в том месте, где впервые нашла себя, раскрыв новые стороны самой себя.

Я ныряю, позволяя холоду поглотить меня.

Кто я

1. (Ужасная) лгунья. Я достаточно смелая, чтобы нести ответственность за свою ложь.

2. Я плачу навзрыд.

3. Я предпочитаю находиться на улице хоть в дождь, хоть в холод.

4. Вегетарианка.

5. Застенчивая.

6. Я сбегаю, а не борюсь.

7. Трусливый лев до того, как обрел смелость. Воин.

8. Не такая красивая, как она. Богиня.

9. Внучка Хэтти.

На обратном пути я разрешаю Ливви сесть за руль и позволяю ветру и солнечным лучам высушить мою кожу.

– Знаешь, когда я жила в Хьюстоне, мама брала меня с собой кататься по тропам. Ты когда-нибудь так каталась?

Я смущенно кошусь на нее, указывая на тропу перед нами.

– Нет, девочка! – она смеется. – Катание по тропам – это целое событие, целый раздел культуры темнокожих южан. Я свожу тебя в Хьюстон. Черт, да сейчас же как раз сезон катания по тропам.

Я приподнимаю брови.

– Ну ладно, – смеюсь я.

– У моей мамы был парень, Генри. Мы катались на лошадях по сельским дорогам с его семьей и друзьями и тусили каждые выходные.

Я смотрю на нее, убирая с щеки влажную прядь волос. Ее кожа цвета миндаля сияет от солнечных лучей, отражающихся в капельках пота.

– Только приехав сюда, – говорит она, указывая на лес, – я поняла, как сильно я по всему этому скучаю. Черт, я скучаю по своей лошади Каштану. – Она слегка надувает губы, а потом с улыбкой поворачивается ко мне. – Из всех дружков моей мамы Генри определенно был моим любимчиком.

– А что с ним случилось? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Он ей изменил, но, знаешь, – она пожимает плечами, – это, пожалуй, была самая незначительная причина порвать с парнем из всех, что у нее были. По крайней мере, он не был наркоманом и никогда не избивал ее до полусмерти. – Она поворачивается ко мне. – Понимаешь, о чем я?

Нет. Но я всё равно киваю.

Она продолжает, снова глядя на тропу.

– Измену можно простить. Мне даже немного жаль, что она его не простила.

– Правда?

– Ну иногда, – отвечает она.

Если бы ее мама простила Генри, Ливви наверняка не уехала бы из Хьюстона. И мы никогда не сделали бы то, что сделали. Я никогда этого не сделала бы.

– Как вы оказались в Остине? – спрашиваю я.

– Маму наняли в магазин в Саут-Конгрессе, чтобы она делала ожерелья и всё такое.

– Ух ты, как классно, – говорю я, вспоминая украшения, которыми постоянно была занята ее мама, когда я к ним приходила.

– Ага, это клево. Это помогает нам держаться на плаву, – говорит она. – Это мама убедила меня продавать фотографии в интернете.